ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Артём Картамазов — неформальный властелин окраины, где сила решает всё, а завтрашнего дня не существует. Его жизнь — сплошная рутина дешёвого алкоголя, карт и бессмысленной жестокости, от которой он с... Одержимость Лилия Артём Картамазов — неформальный властелин окраины, где сила решает всё, а завтрашнего дня не существует. Его жизнь — сплошная рутина дешёвого алкоголя, карт и бессмысленной жестокости, от которой он с... Глава 1 Артём Игоревич Картамазов Возраст: 23 года. Занятие и влияние: Неформальный лидер одной из уличных группировок, «решала» в своем районе. Не учится и не работает официально, живя по законам силы и понятий. Его «бизнес» — это мелкое крышевание и перепродажа запчастей, но его главная амбиция — тотальный контроль над всем, что он считает своим. В квартире Валета дым стоял такой плотной пеленой, что глаза начинало резать уже через пять минут пребывания внутри. Смесь дешевого табака, перегара и тяжелого запаха немытых тел — привычный коктейль наших вечеров, к которому привыкаешь так же, как к шуму машин за окном. Музыка из старых колонок, когда-то выкраденных из ДК, не просто играла — она била по почкам, заставляя дешевый пластик и надбитые стаканы на щербатом столе мелко вибрировать. Я откинулся на спинку облезлого кресла, чувствуя, как пружина впивается под лопатку. Пальцы лениво, почти механически, тасовали засаленную колоду карт. Костяшки на правой руке, разбитые в хлам во время вчерашней стычки у гаражей, саднили при каждом движении, но эта боль была

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Но когда Валет позвонил и сказал, что ты умираешь... в ту секунду я понял, что умираю вместе с тобой.

У нас есть дочь, Лера. Моя Тася. Моя маленькая кровь. Я никогда не увижу, как она сделает первый шаг, никогда не пристрелю того ублюдка, который посмеет её обидеть. Это моя самая страшная казнь. Я оставляю вас одних.

Я знаю, что ты будешь счастлива. Ты сильная, ты справишься. Но пообещай мне одну вещь, малая. Иногда, когда будет идти снег — такой же колючий, как в тот день нашего расставания — вспомни меня. Вспомни, как я прижимал тебя к себе, как клялся, что не отпущу. Я ведь не соврал. Я и сейчас не отпускаю. Я буду в каждом ударе твоего сердца, в каждом взгляде нашей дочери. Я пророс в тебе, Лера, и этого не сотрет ни время, ни другие мужчины.

Ты — моё единственное спасение и моё вечное проклятие. Я любил тебя так, как не любят людей. Я любил тебя как Бога, которого сам же и распял.

Будь счастлива, малая. Живи свою сказочную жизнь. Теперь тебе больше не нужно оглядываться. Зверь сдох, защищая твой покой.

Твой Артём. Навсегда только твой.

Горячая слеза упала на бумагу, расплываясь по строчкам, написанным размашистым, когда-то уверенным почерком. Ноги подкосились. Восемнадцать лет... Восемнадцать лет это письмо искало меня, пробиваясь сквозь время, смерти и пепел взорванного склада. Читая про Тасю, я задохнулась от рыданий — он не знал. Он так и не узнал, что Тася ушла ещё раньше него, оставив меня здесь одну. Или, может, он встретил её там?

— Откуда это у вас? Кто вы? — выдохнула я, поднимая глаза, полные слез.

Но рядом никого не было. Пустая улица, только снежные вихри танцевали под светом фонаря там, где секунду назад стояла незнакомка. Словно само прошлое на мгновение обрело плоть, чтобы отдать долг, и растворилось в ночи.

Я сложила письмо дрожащими руками, бережно пряча его во внутренний карман, прямо к сердцу. Слёзы всё ещё обжигали щеки, но в груди вместо привычной пустоты разлилось странное, щемящее умиротворение.

Я вспомню тебя, Артём. Обязательно вспомню — когда пойдет колючий снег или когда в зеркале мелькнет тень той, прежней Леры. Ты стал моей самой тяжелой правдой, моим шрамом, который больше не болит, но напоминает о том, что я выжила. Ты пророс во мне, и я принимаю это — как принимают свою историю, какой бы страшной она ни была. Ты подарил мне свободу ценой своей жизни, и я обещаю тебе: я распоряжусь ею правильно.

Я вытерла лицо, глубоко вдохнула морозный воздух и открыла дверь дома.

В прихожей пахло корицей и деревом. Кирилл вышел мне навстречу, на ходу вытирая руки полотенцем. Увидев мои покрасневшие глаза, он замер, и в его взгляде отразилась целая гамма чувств: тревога, понимание и та бесконечная, светлая нежность, которая все эти восемнадцать лет была моим лекарством.