И смотрела куда-то вдаль мимо меня. И чуть-чуть приоткрыла рот. У нее были белые-белые
зубы.
Я справился с третьей пуговкой и лишь слегка тронул блузку — она сама соскользнула вниз. Алина высвободила из рукавов сначала одну руку, потом другую. Перевела отсутствующий взгляд на меня и улыбнулась.
— Я же сказала, что не получится.
Я без усилий, лишь слегка надавив на острые загорелые плечи, опрокинул ее на спину. Чуть касаясь, провел пальцами по ее ногам. Кожа, гладкая, как у младенца, была покрыта легким, почти незаметным белым пушком. Я наклонился и поиграл губами с этим пушком, коснулся его языком. Чуть царапнул ногу зубами и немного продвинулся вперед. Ее коленки заметно отодвинулись друг от друга, ее рука коснулась моих волос.
Не дразнись. Не целуй меня так, — откуда-то издалека донесся ее приглушенный, шепот.
«Не бросай меня в этот терновый куст», — вспомнил я незабвенного братца кролика и, зацепив зубами узкие белые трусики, потянул их на себя. Алина вздрогнула и, чтобы мне было удобнее, немного приподняла бедра. И из последних сил простонала чуть слышно:
— Самый лучший способ насиловать…
В этом вопросе. я был с ней солидарен.
А за открытым окном суетно гомонила улица… И где-то там — за этим окном, далеко-далеко, — затаились в своих глубоких неприступных норах оба моих клиента. Дожидаясь своей незавидной участи.
Ничего, подождут. А пока что мне не до них. Пока что я занят. Очень занят! И никакой Голоблад… и никакие проблемы… и ничего-ничего… даже термоядерный взрыв не смогут оторвать меня от того, чем я сейчас занимаюсь. Впервые за последние три года.
— А говорил, что не знаешь, с чего начинать. — Алина лежала, тесно прижавшись ко мне, и жарко дышала мне в ухо. — Представляешь, я собиралась дать тебе достойный отпор. — Она рассмеялась. — А ты меня обманул. Заставил на секунду потерять контроль над собой, негодник. И я не жалею, хотя, когда шла в эту квартиру, ожидала, что ты начнешь меня домогаться. И была готова к тому, что хоть
умру, хоть убью, но не дам тебе ничего. Хотелось как лучше, а получилось как в жизни. И где же твоя служебная этика? Не стыдно?
— Нет, — сказал я.
Не стыдно. Все равно Алине осталось жить лишь несколько дней. Все равно ее скоро съедят червяки. Так почему бы мне напоследок не попользоваться ее женскими прелестями? Не пропадать же добру. Любой, почти любой — не импотент и не педик — на моем месте бы поступил точно так же. С тем же циничным до омерзения прагматизмом. И даже гордился бы этим. Никому не рассказывал бы, а просто молча гордился — сам перед собой.
Или я настолько разочарован в людях, что позволяю подобные мысли о них?
Или я настолько разочарован в самом себе?
— Ты даже не представляешь, как был мне по началу противен, — откровенничала Алина.






