Старушка, которая была второй свидетельницей по кулешовскому делу, плохо видела, толком не слышала и говорила безумные речи:
– Сашенька? Ты где, Сашенька? Зачем вы хотите его казнить? Вы уже казнили Александра Ильича... Вам мало крови, деспоты?
– Отвечайте только на вопросы, свидетельница, - требовал судья.
– Запутать крепкую волю в противоречиях - это ваша цель, жандармы! грозила клюкой старушка из дореволюционного временного среза.
– Позвольте!
– Сашенька - лучший ученик. Он наше будущее. А будущее создается из настоящего. Убить проще, чем убедить.
– Это черт знает что!
– кричал судья.
– Кто вы такая?
– Дождь идет, - отвечала старушка.
– За каждую нашу голову мы возьмем по сотне ваших!
– Уведите ее, умоляю!
– бился в истерике судья.
– Ха-ха! Штыки - не очень прочный трон, господа присяжные! Недавний раб, господа присяжные, становится самым разнузданным деспотом, господа присяжные! Диктатором, господа! Да здравствует самый справедливый суд в царстве Божьем!
– так политизировала полоумная, аккуратно выволакиваемая из зала и жизни здравыми исполнительными силами...
М. порхал по зрительному залу в упоении под малиновый перезвон колоколов и шальные звуки польки, наяриваемые оркестром:
– Всем! Финал! Все танцуют!.. Хорошо! Молодцы! Больше пошлости! Умоляю вас, больше пошлости! Здесь пошлость искренняя, возведенная гением до фантастических высот... до чистого звездного неба! Вы меня слышите?! Здесь Гоголь! Здесь - он! Великий! Еще! Еще! Сигизмунд, жар-р-рь!.. Где купчихи?! Давайте купчих!..
И появились многочисленные расфуфыренные, в тяжелых салопах купчихи, шли в напористом канкане.
– Молодцы! Хорошо! Больше пошлости! Выше ножку,
дамы и господа! Опля! Все вы мои, родные! Как я вас люблю!
– И врывается в канкан, и танцует; и в этом танце - и его радость, и боль, и ненависть, и любовь, и жестокость, и величие, и падение, и бесконечное одиночество.
– Сигизмунд, старый черррт, жар-р-рь!.. Ты плачешь, Сигизмунд? Ты что? "Не может вечно быть враждебным вращение неба, навстречу желаниям нашим должно и оно обратиться - не плачь!"
не плачь не плачь не плачь не плачь не плачь не плачь
не плачь не плачь не плачь не плачь не плачь
не плачь не плачь не плачь не плачь
не плачь не плачь не плачь
не плачь не плачь
не плачь
Сигизмунд, обливаясь слезами, яростно дирижирует, орет:
– Ты знаешь, почему я плачу?! Потому что я... я... Меня хотели бить... Ты это понимаешь?.. А я боюсь, когда... И я... Написал... Да-да-да! Написал донос! На тебя! На тебя!!!
– Ломает над своей уже казненной головой дирижерскую палочку.
Партийное собрание для меня закончилось весьма благоприятно: строгий выговор с занесением в учетную карточку.






