Что происходит?
Она его любила, она жила надеждой, что времена, когда все ищут черную кошку в темной комнате, а комната к тому же и пустая, закончатся. Но время продолжало раскачивать чугунный чудовищный маховик пролетарского принуждения.
– Ты знаешь, - проговорила Зинаида, - это даже не страшно. Это нельзя передать словами. Мы были у зала суда. Нас организовали туда. Мы попали в круговорот, в месиво, и кости твои хрустят, и лица, лица, лица. И все требуют смерти. Смерти! И лица одухотворенные, ты понимаешь, прекрасные лица. Такие, как на твоих спектаклях!
– Зинаида!
– Прости. Мне показалось: схожу с ума. Как все они. Одна
тетка с ребенком... она спасала его - держала над головой. Ребенок визжал и без конца мочился... на лица... на лица.
– Сталинская моча на лицах, тайно подумала она. И сказала: - Кошмарный сон.
– Это не сон, - ответил М.
– Все будет хорошо, родной?
– говорила и не верила тому, что говорит.
– И с этим доносом разберутся? Почему с нами будет плохо? С нами не будет плохо. Ты веришь?
– Верю. Я как никто верю!
– И, подхватившись с кресла, стремительно направился к сцене.
– Вер-р-рю! Всем!!! Начинаем генер-р-ральную! Чер-р-рт! Почему не начинаем генеральную?.. Всем готовность!.. Я жду!
– И шел к сцене и думал: "Во что же я верю? Верю ли я, что Сталин - это Ленин сегодня? Верю ли величайшему человеку современности? Верю ли в его гениальность? Так верю ли я или не верю?
– спрашивал себя М. и поднимался на сцену.
– Боюсь, моя беда в том, что себе верю куда больше, чем малорослому божку, меченному мингрельской оспой".
Преступник был тщедушен, рассеян и улыбался залу приветливой улыбкой идиота. Я выслушал обвинения, которые ему инкриминировали, и мне стало дурно - я не верил своим статистским ушам: этот полуголодный ребенок, эта склизкая поросль, это сиповатое недоумение, рахитичное исчадие, этот случайный хлюп суки-судьбы совершил такое чудовищное преступление, что поверить в подобное не было никакой здравой возможности.
– Кулешов, - сказал судья, - вы согласны с заключительным обвинением?
– Согласен, - послушно ответил обвиняемый.
Сам я человек равнодушный и без должного уважения отношусь к проблемам социума. Меня волнуют собственные проблемы. И поэтому ненавижу, когда меня отвлекают
по чепухе.
Правда, однажды, каюсь, позволил себе вычуру: трудиться в государственном учреждении по культуре. Более глупое занятие, как каждый день приходить туда, в это скопище бюрократических рыл, трудно было придумать. И главное, нельзя было опаздывать. Руководство кроило трагическую рожу и тукало по часам, словно все мы были заложниками и опаздывали на собственную казнь.






