Другое дело, он преследовал джазы, потому что это американское, не позволял читать Франса и Золя - евреи. Толстого и Горького - русские, но пить он не возбранял, это неправда...
– А как с прелюбодеянием?
– поинтересовался Штирлиц.
– Если вы ариец, это не очень каралось... Другое дело, славянин или еврей... Ну и, конечно, для СС это было закрыто, Гитлер требовал, чтобы коричневые члены партии соблюдали нравственный облик и хранили верность семейному очагу.
Не врет, отметил Штирлиц, а в глазах испуг, здорово, видимо, его накачал Отто, <орднунг мусс зайн>', не хами старшим, милок, не надо.
' <Во всем должен быть порядок> (нем.).
– Выпейте глоток вина, - сказал Штирлиц.
– За это от дедушки не попадет...
– От дедушки ни за что не попадет, его убили нацисты, - ответил Ганс и прерывисто, совсем по-мальчишески вздохнул.
– За его светлую память, - сказал Манолетте.
– Нет на свете людей более добрых, чем дедушки и бабушки...
– Налейте ему розовое - <мендосу>, - попросил Штирлиц, - оно очень легкое.
Ганс выпил свой стакан неумело, залпом, видимо, решил быть мужчиной среди мужчин; обстановка к тому располагала - изразцовая печь, завывание вьюги за окном, угадывавшиеся в молочной пелене склоны гор, красные опоры подъемников,
торчавшие среди разлапистых сосен, двое пожилых мужчин в грубых свитерах толстой шерсти, лица бронзовые, обветренные, в руках спокойная надежность, в глазах - улыбка и доброта.
– Замечательное вино, господин Брунн, - сказал Ганс.
– Спасибо, что вы посоветовали уважаемому сеньору налить в мой бокал именно этого розового вина... Дядя Отто сказал, что мы можем пообедать за его счет, не только выпить...
– Втроем?
– поинтересовался Штирлиц.
Лицо Ганса вновь стало растерянным, совсем юношеским:
– Этого он не уточнил... Он просто сказал, чтобы мы выпили и перекусили за его счет, он возместит...
– Значит, будем обедать втроем, - заключил Штирлиц.
– Не можем же мы пить втроем, а закусывать только вы и я?!
– Конечно, в этом есть определенная неловкость, но...
Штирлиц, сразу же поняв состояние Ганса, подвинул ему телефон:
– Звоните... Если ваш дядюшка ответит, что намерен расплатиться за двоих, тогда я пообедаю с Манолетте, а вы закажите себе еду за собственный счет.
– Не считайте меня полным остолопом, ладно?
– Ганс снова озлился.
– Я приехал из американской зоны оккупации и научился вести себя цивилизованно... В конечном счете можно предъявить дяде Отто счет за питье на троих, а обед, который мы вкусим все вместе, будет означен как угощение на две персоны.
Манолетте рассмеялся:
– У тебя пойдет дело, Ганс! Хорошо, что ты обтерся среди американцев, эти люди знают, как надо делать бузинес.
– Чем занимались в з о н е?
– спросил Штирлиц.
– Чем только не занимался, - Ганс, наконец, открыто улыбнулся, и лицо его сделалось симпатичным и
добрым.






