Штирлиц обернулся к бармену:
– Тебя... Он попросит, чтобы ты пригласил к телефону его родственника, паршивого барича...
Манолетте - хоть и держал в баре телефон уже четыре года - приложил трубку к плечу, как и все деревенские жители, неумело, с некоторой опаской:
– Ты еще не умер, мальчик?
– прокричал он.
– Вообще-то я не против! Твои близкие должны будут угостить нас вашим немецким вином, оно мне нравится, Отто!
Манолетте захохотал, пообещал сходить за Гансом и посоветовал Отто кончать игру в дурака, скоро начнется самый бизнес, а он намылился
в Байрес, какой толк от эскулапов, одни расходы...
...Ганс, видимо, несколько отогрелся, потому что нос его не был уже таким синим; не глядя на Штирлица, он подошел к телефону и набрал номер:
– Ты просил меня позвонить, дядя Отто?
Видимо, то, что он услышал, заставило его крепко прижать трубку к уху и повернуться к Штирлицу и Манолетте спиной; несколько раз он хотел возразить, но, видимо, Отто Вальтер грубо его обрывал; наконец, положив трубку на стойку, Ганс, не глядя на Штирлица, сказал:
– Он просит вас к аппарату.
Голос у Отто снова был умирающий, в чем только душа держится:
– Макс, сейчас он принесет вам извинение... Выпейте с ним за мой счет и позвольте мне, наконец, заняться здоровьем, оно того заслуживает...
– Хорошо, х е ф е... Пусть извиняется при Манолетте, мы выпьем за ваш счет и попробуем вместе поработать...
Но вы же меня успели немножко узнать: если ваш родственник позволит себе такой тон и впредь, то, не обижайтесь, я уйду, оттого что помню древних: если говорят, что благороднее родиться греком, чем итальянцем, так пусть добавят: почетнее быть рабом, чем господином...
Манолетте прищелкнул пальцами:
– Красиво сказано, Максимо!
Как все испанцы, он превыше всего ценил изящество слова; дело есть дело, суетная материя, тогда как фраза, произнесенная прилюдно, таящая в себе знание и многомыслие, останется в памяти навечно.
Ганси шмыгнул острым носом (Штирлицу казалось, что на кончике должна постоянно дрожать прозрачная капля; воробей, а фанаберится), откашлялся и сказал на ужасающем испанском:
– Простите меня, сеньор Брунн, я был груб, но это из-за холода...
– Да, к нашим холодам не так легко привыкнуть, - сразу же откликнулся Манолетте, достав из шкафа три высоких стакана.
– Но с помощью дона Максиме вы здесь быстро освоитесь... Что будете пить?
– Вообще-то я почти не пью, -
ответил Ганс, подняв на Штирлица свои маленькие пронзительно-черные глаза, словно бы моля о помощи.
– У нас в семье это почиталось грехом...
– Да?
– Манолетте удивился.
– Вы из семьи гитлеровцев?
Ганси даже оторопел:
– Мы все были против этого чудовища! Как можно?! Мой дедушка пастор, он ненавидел нацистов! И потом Гитлер не запрещал пить! Наоборот! Просто он сам ничего не пил...






