Однако по утрам она находила в себе силы встать, подобрать на улице немного сухих кизяков, отыскать где-нибудь курай и на треножнике в глиняном горшке сварить картошку, вскипятить кофе из перегоревшего ячменя, состряпать на обед борщ или затерку. Из последних сил она стирала, латала белье, чинила рубашки или штаны сыновьям.
Коварная болезнь, приковавшая Пелту к постели, пришибла и Бера. Но беда не приходит одна. Назавтра, когда, измученный тяжелыми невзгодами, Бер вышел, как обычно, утром накормить и напоить кобылу, она стояла в хлеву, уныло опустив голову, не притрагиваясь к корму.
– Что с тобой, Машутка? Чего ты приуныла? – забеспокоился
старик, гладя лошадь по холке и заглядывая в ее грустные потускневшие глаза.
Кобыла стояла неподвижно, не отзываясь на хозяйскую ласку,
У Бера подкосились ноги.
– Ну что с тобой? Что? – забормотал он дрожащим голосом, – Ты ведь у меня одна-одинешенька, вся моя опора и надежда… Что я без тебя?
Бер сам не знал, откуда взялись у него такие нежные слова.
«Куда кинуться, к кому обратиться, чтобы спасти кормилицу?…»
Ведь только сегодня он хотел просить у кого-нибудь из хозяев хорошую двуколку, чтобы поехать за врачом для больной Пелты. И вот на тебе… Не дай бог, чтобы жена узнала о новой свалившейся на них беде.
Он схватил охапку свеженакошенной травы и поднес кобыле, но та отвернулась, даже не понюхав.
Бера обдало холодным потом. «Может, дать ей попить?» – подумал он. Схватив стоявшее в углу ведро с водой, поднес к морде лошади.
– Выпей, милая, выпей. Хоть глоточек выпей, и тебе легче станет,
Кобыла тоскливо глядела на хозяина и отворачивалась от воды. Бер попытался силой влить ей между зубов немного воды, но вода тут же выливалась обратно.
– Ни к чему не притрагивается. Что же делать? Может, она съела вредную траву или опоили ее? – раздумывал вслух Бер. – Божья кара! За что на мою голову столько бед
сразу? Чем я так провинился? Я ведь ничего худого не сделал ни богу, ни людям. За что же мне такое жестокое наказание?
Беру показалось, что лошадь, понурив голову, прислушивается к его причитаниям и словно плачет, понимает, что оба они несчастные. Кобыла жалеет его, своего горемычного доброго исстрадавшегося хозяина, который всегда готов был поделиться с ней последним куском хлеба. Бер прижался к ней, еле сдерживая подступавшие к глазам слезы.
«Может, провести ее немного по двору?»
Он отвязал поводья и попытался вывести лошадь из хлева. Она не тронулась с места.
– Ну, идем, милая, идем! Погуляешь немножко, авось придешь в себя.
Бер изо всех сил потянул ее, и лошадь двинулась к выходу.
– Даст бог, поправится, – утешал он себя. Но, увидев в дневном свете тощую, едва живую свою кобылу, Бер понял, что стряслась беда.






