За две недели, да и за месяц нельзя было выучиться придворным танцам, прочесть всех поэтов, посмотреть все модные пьесы, изучить древних авторов, овладеть музыкальными инструментами и мастерством вести светскую беседу. В общем, выпить кружку пива и раскрошить мечом табуретку было гораздо проще.
Ночи проходили еще однообразней.
Меня охраняли как пленника, я засыпал под грустную песню рожка и просыпался под скрип повозок во дворе. Тревога постепенно уходила, оставалась одна тоска. Однажды мне приснилась Эска, веселая, в накрахмаленном переднике и в новом платье. Я слышал ее голос и чувствовал, как рука ее ласково треплет мои волосы. Я был счастлив.
Проснувшись я долго лежал на нелепо огромной кровати, и мне совершенно не хотелось, чтобы начался новый день, потом пришел вечер, потом снова была ночь… мне осточертела моя жизнь. Эска была недоступно далеко, в другом мире. Во сне она была рядом, а в жизни я не мог уже вспомнить ее лица, помнил только свое изматывающе-обреченное чувство к ней, свою зависть, свою обиду, свою вину. Я даже не успел обрадоваться, что она моя жена, я не успел поверить в это. Зачем она мне приснилась?
Я понял, что хочу женщину. Хочу чувствовать ладонями теплую гладкую кожу и видеть горящие от желания глаза. Я не монах и не аскет. Я наследник престола. И я устал от одиночества.
Вечером я не отказался от пирушки у Фларьо Алонского, чем, кажется, всех удивил.
— А ты ничего, — сказал он мне после третьей бутылки, —
пьешь как живой.
Я был пьян, поэтому добр и великодушен. И к фамильярностям в свой адрес уже привык.
— Тоска у вас тут, — сказал я безрадостно.
— Тоска, — согласился он.
— Какого дьявола вы все тут торчите? Вот ты, уехал бы к себе в Алонс.
— Не пускает.
— Кто?
— Твой родитель.
— Почему?
— Это ты у него спроси, зачем он держит у себя под носом всех, кого ненавидит.
Фларьо откинулся на спинку стула и захохотал. Он был молод, строен, кудряв, синеглаз, как все Алонские, и также самодоволен.
— И тебя он тоже ненавидит? — спросил я.
— Конечно! Я первый распутник во дворце! Тебе уже советовали держаться от меня подальше?
— Тоже мне, чума бубонная, — фыркнул я, потому что мне его бравада совершенно не понравилась.
Я огляделся. Несмотря на роскошь и высокие титулы присутствующих, это сборище мало чем отличалось от пирушки в обыкновенной корчме у дороги: духота, пьяные музыканты, полуголые танцовщицы, вполне доступные хохочущие женщины на коленях у распоясанных и расстегнутых мужчин, залитые скатерти и огрызки на полу. Спьяну это даже радовало глаз, и чувство вседозволенности не казалось крамольным.
Особого почтения к своей особе я, как и следовало ожидать, не заметил, зато любопытные взгляды ловил на себе постоянно, как будто меня вымазали в зеленой краске.






