И не дай бог мне с ней когда-нибудь встретиться, потому что я просто сгорю от стыда и отвращения к себе. И это еще не всё. Я больше никогда в жизни не прикоснусь ни к одной женщине. Не смогу. Всё мне будет напоминать об этом.
В тусклом свете ночника я сидел на разобранной кровати и даже не пытался притвориться спящим. Голова болела, в ней шумела как в кипящем котле кровь, и сам я закипал как смола, медленно и грозно. И почувствовал чье-то присутствие. Всем телом, всем своим воспаленным мозгом, обостренным встревоженным чутьем и растоптанным самолюбием. Я обернулся в дальний угол со шкафом.
Там стояла женщина в покрывале. У нее действительно были худые руки, которые она скрещивала на бедрах, словно защищаясь, и по-прежнему жуткие, проваленные вглубь лица
глаза. На меня снова повеяло могильным холодом, но ужаса почему-то уже не было.
— Зачем явилась? — спросил я с ненавистью, — неужели ты думаешь, что я и вправду стал твоим жрецом? И не надейся. Я ненавижу тебя еще больше!
— Дерзок, — сказала она равнодушно, — и зол, и глуп. Мне не нужны жрецы. И что мне твоя кровь, когда я знаю твои мысли.
— Тогда катись отсюда. Пока я жив, мне не о чем с тобой разговаривать. Или ты пришла за мной?
— Нет. Ты мне нужен живым.
— Вот это да!
— Ты должен помочь мне.
— Что?! Что-что-что?!
Я хлопнул руками по коленкам и расхохотался. Она прервала меня раньше, чем мой хохот перешел в истерику.
— Выслушай меня. Если не хочешь, чтобы повторились Араклея и Тиноль.
Я смолк и уставился на нее, морщась от головной боли. Смерть вышла из угла и как самая обычная женщина подошла и села напротив в кресло.
— Давай поговорим, Кристиан Дерта.
Жуткая красота ее была нереальной. Я смотрел на нее в упор и вдруг понял, в чем дело. Внешность ее всё время неуловимо изменялась, как тень от облака, фигура то становилась четкой, то расплывалась до полупрозрачности, лицо расширялось и сужалось, серые глаза сверкали и тухли.
— Не смотри на меня так, — заявила она, — это не есть мой истинный облик, и твоя ненависть мешает мне сконцентрироваться.
— Пришла бы в своем облике, — усмехнулся я, — думаешь, испугался бы?
— Не понимаешь. Как может гора поговорить с муравьем? Как может море беседовать с песчинкой? Как может сам человек объяснить что-то своей собственной клетке?.. Я не здесь, это моя мысль перед тобой. Можешь не швырять в меня сапогом или подсвечником, это глупо.
— Я тебя слушаю, — сказал я невесело.
— Есть судьба. С определенной долей свободы. Эта свобода предусмотрена в мире, и он
быстро перестраивается, после каждого допустимого поступка. Люди все вместе творят свою общую судьбу.






