На втором совсем недавно жил сам хозяин с матерью и сестрой. Теперь сестры не было, и весь дом еще хранил следы недавнего траура.
Я чувствовал себя неловко, вторгаясь в этот печальный покой, тем более что был не зван. Джоло долго смотрел на меня затуманенными глазами, оторвавшись от книги счетов и не понимая, кто я и зачем. Он почему-то не узнал меня, хотя другим не помешала ни моя борода, ни моя поседевшая шевелюра. Впрочем, потом
все встало на места. Мы сидели за столом, целеустремленно напиваясь и, перебивая друг друга, рассказывали о промелькнувшей жизни.
Он тоже был не женат, больше всех на свете любил свою сестру и ничего не мог понять в ее смерти.
— Ненавижу смерть, — сказал я, мотая захмелевшей головой, — ненавижу, как врага.
— Ты хочешь, чтобы все жили вечно? — снисходительно усмехнулся Джоло.
— Нет. Но каждый должен умирать только тогда, когда ему нужно и когда он к этому готов. Такую смерть я понимаю и приветствую. Но она, как правило, подлая и жестокая, она приходит внезапно и косит без разбора…
— Но ведь на всё Божья воля, Кристи!
— Не верю. Если ты рождаешься способным прожить девяносто, то почему должен умереть молодым? И почему в муках, а не достойно и легко? Зачем создавать такое сложное и способное чувствовать и мыслить существо как человек, чтобы тут же превратить его в кучу костей и мяса? Не верю! Умирать должны только старики, которые уже исчерпали эту жизнь и поняли ее, которые прошли все ее этапы. Им уже незачем оставаться на этой земле. А всё, что раньше — то от дьявола!
— Ты
как будто не был безбожником, Заморыш.
— Я стал им, — у трезвого у меня бы язык не повернулся, но когда рядом друг детства с таким же осоловевшим взглядом, как у тебя самого… — я стал безбожником в городе мертвецов.
Джоло передернулся, как будто вместо вина хлебнул микстуры.
— Представь себе целый город одних покойников, — сказал я мрачно, — за три дня там не стало никого. Один я как заговоренный…
— Ты был в Араклее?
Название этого города теперь произносили только шепотом. От несчастной Араклеи осталось одно пепелище. Черная Смерть попировала там на славу! Джоло посмотрел на меня с ужасом.
— И ты — жив?!
— А мне хоть бы что, — подтвердил я.
Это признание я хорошо запил.
Потом мы распевали песни и стучали в такт кружками по столу, что совсем не понравилось его достойной матушке, и я, макая бороду в огуречный рассол, поклялся ей, что найду убийцу ее дочери, даже если это сама Костлявая с косой. Это было ужасно, и наутро мне не хотелось об этом вспоминать. А ночью я приплелся домой и повис на перилах лестницы, ведущей на второй этаж, собираясь с силами. Эска властно вытащила меня из полушубка и подтолкнула наверх.
— Ты еще и пьяница, — сказала она.






