А я еще надеялся, что этого не будет! Всё получилось непроизвольно и избавило меня от тяжкого выбора. Я содрогнулся, я оттолкнул ее. И отвернулся. И страстно пожелал себе провалиться сквозь землю.
— Всё, — сказала она у меня за спиной, — с меня довольно, сколько можно вешаться тебе на шею?.. Представление окончено, пора домой.
Я не видел ее глаз, поэтому очень скоро и самообладание, и рассудок вернулись ко мне. Голова моя снова была ясна, только сердце ныло как бездомная собака. Искушение прошло.
— Извини, — сказал я, снова поворачиваясь к ней, — ты прекрасна, ты молода, ты здорова, ты совсем из другого, более совершенного мира, и у тебя всё будет хорошо. Из вас двоих я выбираю ту, что несчастней. Разве непонятно?
— Ты святой, — сказала она грустно.
— Я маньяк, — усмехнулся я.
Она только покачала головой. Мы еще поговорили немного, я рассказал ей, как унес зеркало, она добавила, что было потом… но это было слишком тяжело: говорить, словно ничего не произошло. Надо было бежать. От нее, от себя, от своего проклятого рока! На прощанье я взял ее маленькую горячую руку и приложил ко лбу.
— Ты очень много для меня значишь, это правда.
— Спасибо и на этом, — улыбнулась она.
Такой я ее и запомнил, маленькую, стройную, пронзительно красивую, в вишневом платье, с шапкой золотых волос, с горящими вишневыми глазами и с грустной улыбкой на лице.
39
На
счастье таких как я существуют кабаки, где можно торчать хоть до утра. Я не знал, кто мои собутыльники, они менялись уже третий раз за ночь, не знал даже толком, где я, на какой хотя бы улице, и по-прежнему не знал, кто я.
Вчера я был наследником престола. Вчера у меня был моделятор, который слушался только меня, словно для меня и предназначен, вчера у меня была Астафея… Сегодня меня ищет полиция, я никто и ничто, и ничего не могу, даже пойти вон с той потаскушкой, которая давно на меня косится. И чего бы ей не коситься, если у меня камзол за три тысячи дорлинов и кислая рожа жертвы несчастной любви.
Она все-таки подсела, соблазнительно открывая плечико.
— Господин скучает? Или у него горе?
— А что, можешь помочь? — усмехнулся я.
— Конечно! Если хорошо заплатишь.
— Хорошо заплачу, — сказал я, полез в кошелек и высыпал ей целую горсть монет.
— Щедрый господин! — обрадовалась она, — и такой красивый! Я буду любить тебя, как сама триморская царица! Клянусь, ты забудешь все свои печали!
— Не надо меня любить, — поморщился я, — лучше найди мне лопату.
— Что? — удивилась она.
— Лопату, — сказал я мрачно и так зыркнул на нее, что она сразу вскочила и
попятилась.
— Хорошо, хорошо… я принесу, господин…
— Эй, маркиз! — заржали мои собутыльники, то ли подмастерья, то ли грузчики, — зачем тебе лопата?
Они почему-то называли меня маркизом и явно надеялись, что я за них заплачу.






