— Когда с сэром Сократом на охоту ездил, в Африку, нас однажды один старичок сопровождал. — Титаныч, кажется,
повеселел после сообщения о морских свинках. — Так он эти концентраты "сухпай" называл. До сих пор не понимаю, что это значит. Концентраты! — Последнее слово Титаныч выговорил с отвращением. — Главное, что вода есть. Повезло. Жалко, все-таки мало фуража у нас осталось.
— Сахарного тростника, будто для стада слонов, заготовили, — гаснущим голосом, словно во сне, сказал Ахилл. — И все это, оказывается, я на себе нес.
— Ты давай, Титаныч, вари лед вместе со всем, что там есть, — распорядился Платон. — Выбирать не приходится — нужно выжить.
Удивительно, но Диана промолчала на это, не стала возражать.
В Титаныче проснулись инстинкты кухонного робота. Он, как мог, суетился, устраивал что-то на каменной плите, заменявшей здесь стол. Точно такой же, какая была когда-то на "Обсидиановой бабочке". Сейчас он открывал большую банку консервированных кальмаров. Сидящие у стены на снятых скафандрах "охотники до сокровищ" смотрели, словно наблюдая за слабыми, будто бы экономными, движениями металлического старика.
При каждом этом движении Титаныч разнообразно
скрипел и хрустел. Можно было, не глядя на него, хоть с закрытыми глазами, понять, когда он идет, когда нагибается или садится.
Платон все это называл "скрипичным концертом", а самого старика иногда поддразнивал "скрипачом". Сейчас он ощущал что-то странное, они будто перенеслись в какой-то другой, чужой жанр.
"Жили при романтизме, а сейчас очутились непонятно где… Как это называется? Реализм. Кажется, еще такой натурализм был"?
Баню устроили там, где на прежней "Обсидиановой бабочке" была каюта Дианы. Ахилла туда пришлось вести под руки.
— Никогда не болел, — опять бормотал тот. — Ничего, вот посплю подольше. Стыдно, конечно. Стрём. Типа, слабость проявляю.
— Да ладно тебе, — твердил Титаныч. — В последние дни все слабость проявили. Один Кукулькан вон держится. Недаром потомок богов. Почти родные места для него здесь.
После бани Диана совсем коротко, под мальчика, постриглась. Остался ершик потускневших, как-то пожелтевших волос. Послужившую баней каюту она вымыла остатками добытой сегодня воды. Платон с трудом делал вид, что помогает ей. Сил не хватало даже на это.
Пока все равно здесь мало было похоже на Дианину каюту на "Обсидиановой бабочке". Они постелили на холодный, еще влажный и все же оставшийся грязным пол сахарный тростник и теперь лежали на нем, завернувшись в один кусок брезента. Засыпали.
Платон ощущал под руками ее блаженное живое тепло, и больше ничего им было не надо. Погружаясь в сон, чувствовал запах мокрой пыли. После мучительного сна в скафандре их самодельное ложе казалось блаженно комфортным.






