«Ну и ну! — рассердился Ступица, а потом засмеялся: — До востребования? Без следа, значит, без отметинки?»
Суходолов слушал равнодушно.
—
Семен Семенович, — растерянно прошептал Атаманчик. — Что с тобой? Выложи.
— Да что выкладывать? Вернулся я сюда, Атаманчик… а душа моя… она там, за Полярным Кругом. Сгорела душа моя вместе с Ксюшей, в той избе на золотом прииске. Вот смотри! — Суходолов рванул ворот рубахи и придвинулся к Атаманчику голой грудью. — Смотри! Там всё пусто! Так что и жить мне нечем.
И действительно, перед Атаманчиком сидел не Суходолов, а какой-то чужой человек. Самому же Суходолову и в голову не приходило, что поддерживает его лишь сила инстинктов, инерция его собственной, суходоловской, жизни.
Атаманчик посмотрел на Суходолова и словно разобравшись в его болезни, посоветовал:
— Из кольца, Семен Семенович, надо выходить. Ловшина спровадили. Время и другому
до востребования.
— Другаса? Пока нет. Погоди. Не так уж долго ждать, когда я шепну тебе, Атаманчик, два слова, или Ступице, или Тобаридзе. Тогда — всё. Тогда —
до востребования…
На том они и расстались… И вот однажды ночью проснулся Суходолов от толчка в груди и в темноте вроде бы стоял перед ним старик Воскресенский. Глаза старика были закрыты..
Тут Автор считает возможным еще раз напомнить, что к смерти старика Воскресенского Суходолов был подготовлен. Он ожидал эту смерть, успокаивая себя мыслью, что вот, дескать, умрет старик, будет похоронен на тихом кладбище, и тогда у него, у Суходолова, руки будут развязаны.
Теперь, когда этот час придвинулся, Суходолов растерялся.
Выходило так, что не он старика, а старик его поддерживал, что стоит исчезнуть этой поддержке — Суходолов окажется без опоры, не знающим, куда идти и что предпринимать.
А раньше что привязывало его к жизни? Была ли цель? Так или почти так думая, вспомнил этой ночью Суходолов своего отца, тамбовского крестьянина, потом свою Ксюшу. Была цель! Тамбовского крестьянина нет больше. Нет и Ксюши. Ничего не осталось. Не потому ли образовавшуюся пустоту он и заполнил теплым чувством к совсем чужому человеку?
Восстанавливалось далекое прошлое. Иногда совсем пустяковое, вроде той давней встречи с крикливой бабой, сознательной
пролетаркой Мешковой. Она чуть ли не ревела, сыпала визгливыми словами, пробуя уговорить Суходолова.
— Да ты не прибедняйсь, — перебил тогда ее Суходолов, — ты выложи чистоганом двадцать золотых десяток. Царских. Вроде контрибуции за обиду старику Воскресенскому, которого ты, подлая душа, выживаешь из темной каморки. Чувствуешь? За обиду! Да поскорее. Мне прохлаждаться с тобою некогда!
Суходолов смотрел в темноту и как бы видел ту Мешкову, ноющую, пробующую доказать, что золота у нее нет, что о золоте, дескать, зря соседи от зависти треплются.






