И как бы самого себя видел Суходолов, и свой пренебрежительный взмах рукой, и как бы слышал свои собственные, когда-то сказанные слова:
— Брось канителиться! Я же не всё твое золото требую, я по-честному, малую чутинку, чтоб ты знала, что я могу и больше потребовать, если против старика хоть слово вякнешь и будешь ему мешать доживать положенный век. Так что принеси монеты. На этом вот самом месте буду тебя ждать. Когда фонари зажгут. Слышишь? А не принесешь, так к тебе мой Атаманчик зайдет. Ему и передашь. Он у меня верный. Решай сама, как тебе сподручней!
— Атаманчика не надо! — в ужасе заскулила пролетарка Мешкова. — Я сама принесу. А может скинешь малость? Может десять монет довольно? Имей совесть.
На эти слова он тогда усмехнулся и сказал:
— Об совести я уже давно забыл думать. Да и не знаю, была ли она у меня? Да и ты, чай, совесть свою давно погребла. А потому…
И тут опять вроде бы увидел Суходолов самого себя и свои десять растопыренных пальцев. Два раза сунул он эти пальцы под нос Мешковой и подтвердил:
—
Двадцать монет!
Так, с растопыренными пальцами, он и ушел тогда, проклинаемый пролетаркой Мешковой, не забывавшей, впрочем, добавлять:
— Ладно, злыдень, принесу сполна.
Всё это давнее было отодвинуто куда-то в сторону. Но вот нечаянно вспомнив об этой подлой Мешковой, сживавшей со света старика Воскресенского — Суходолов чуть не задохнулся. Как слепец, оторвавшийся от проводника, он в испуге спросил себя, что будет, если старик действительно умрет?
Продолжая глядеть в темноту ночи, он не мог не вернуться к тем далеким дням, когда спас старика из подвала Лубянки. Что заставило его тогда сберечь жизнь этому профессору богословия? Суходолов на такой, самому себе заданный вопрос, не мог ответить. Ему просто казалось, что сохранил он старика для какой-то хорошей, обыкновенной, человеческой смерти. Ну, такой, чтоб кто-то подошел к гробу, вздохнул, а может быть и на колени опустился перед мертвым.
Мыслям не было конца. Суходолов не заметил, как наступил рассвет, и не сразу догадался, что перед ним стоят Атаманчик и Ступица.
— Что такое? — тревожно спросил Суходолов.
— Да вот… О старике. Помер, говорим, старик. Ночью.
Ступица и Атаманчик с удивлением смотрели на дергающиеся губы Суходолова.
— Да ты что, Семен Семенович, — прошептал Атаманчик. —
Это же дело обычное. Ну, помёр! Пожил свое, отгоревал, что положено, и всё. Пора и спокой иметь. Это живым, Семен Семенович, надо суетиться, кумекать о том, о сём. А смерть — она не разбирается. С нею, брать, не поспоришь! Она в поддавки играть не станет.
— И вы его видели мертвым? — спросил Суходолов до того тихо, что Ступица, вроде бы оправдываясь, прошептал:
— Я видел. Поедем.






