Кто они?
Проследив за направлением ее руки, все увидели четырех женщин в слезах, одна из них опиралась на руку мужчины, чем-то напоминавшего Назорея. Ответил Бен-Гур:
— Мужчина — любимый ученик Назорея, та, что оперлась на его руку — Мария, мать Учителя, остальные — преданные ему галилеянки.
Пока плачущие не скрылись в толпе, за ними следили блестящие от слез глаза Эсфири.
Читатель мог подумать, что разговор, обрывки из которого мы привели, велся вполголоса — и ошибся. Большей частью, собеседникам
приходилось кричать, будто на морском берегу, под шум прибоя, с которым только и можно было сравнить крики толпы.
Демонстрация предвосхищала те, которыми едва тридцать лет спустя Святой Город под управлением партий был разорван на части, столь же многочисленная, столь же фанатичная и кровожадная, и кипели в ней те же люди: рабы, погонщики верблюдов, торговцы с рынка, привратники, садовники, продавцы фруктов и вина, прозелиты и необращенные иностранцы, стражники и поденщики из Храма, воры, грабители и мириады, не причисляемые ни к какому классу, но в подобных случаях появляющиеся неизвестно откуда, голодные и пахнущие пещерами и склепами — простоволосые оборванцы с голыми руками и ногами, волосы и бороды, свалявшиеся в войлок, лохмотья цвета грязи, звери с бездонными пастями, способные реветь, как львы, зовущие друг друга в пустынных просторах. У некоторых были мечи, многие размахивали копьями и дротиками, но оружием большинства были колья, узловатые дубинки и пращи с только что подобранными камнями в сумах или задранных подолах туник. В грязной массе временами мелькали более важные персоны: книжники, старейшины, раввины, фарисеи с длинной бахромой, саддукеи в тонких плащах — эти служили сейчас распорядителями. Если какая-то глотка уставала кричать, они находили ей замену, и продолжало греметь неумолчное: «Царь Иудейский! Дорогу Царю Иудейскому! Осквернитель Храма! Богохульник! Распни его, распни!» И наибольшей популярностью пользовался последний из криков, ибо, безусловно, лучше всего выражал желание толпы и ее ненависть к Назорею.
— Идем, — сказал Симонид, когда Балтазар оправился, — скорее идем.
Бен-Гур не слышал. Вид этой части процессии, ее грубость и дикая жажда жизни напомнили ему о Назорее — его милосердии и множестве благодеяний совершенных для несчастных.






