Адвокат чиркнул старой зажигалкой. Выходящие из ноздрей густые клубы дыма доказывали, что Вотье оценил проявленное внимание.
— Он курит, — сказал адвокат. — Это свидетельствует о том, что перед нами цивилизованное «животное».
И по всему видно, что он это любит, чертов сын! Что же, никто до сих пор не предложил ему сигарету?
— Никому не пришло в голову, — сказал надзиратель. — Что же вы хотите? Как узнаешь, что он любит, чего он хочет? Он только ворчит!
— Заметьте, мой друг, что сейчас он курит без всякого ворчания. И давайте побыстрее воспользуемся этим блаженным состоянием и попробуем его допросить. Слушайте, он, кажется, сегодня побрит?
— Он брился сегодня утром, — подтвердил надзиратель.
— Сам?
— Да. Он ловко работает руками.
— Да, я это вчера заметил, — поморщившись, сказал адвокат. — Мой дорогой переводчик, я думаю, вы можете теперь без опасений приблизиться к нему: у него
было достаточно времени освоиться с вашим запахом.
Переводчик не выглядел столь уверенным.
— Не бойтесь! В сущности, он славный парень. Почти доступный для общения: свежевыбритый, с сигаретой. Скоро мы сделаем из него ягненка. Уступаю вам слово. Хотелось бы, чтобы для начала вы дали ему понять, что я — новый его защитник, а вы только переводчик. Объясните ему также, что я — его лучший друг, пусть он не сомневается, и что я буду продолжать следить за тем, чтобы его кормили и снабжали сигаретами.
Переводчик стал осторожно трогать пальцами фаланги слепоглухонемого. Тот не противился, но лицо его оставалось непроницаемым.
— Что он говорит? — с беспокойством спросил адвокат.
— Он не отвечает.
— Неважно. Главное — он понял, кто я. Скажите ему, что мне очень понравился его роман «Одинокий».
Переводчик снова пробежал по фалангам пальцами. Лицо Жака Вотье просветлело.
— Так, так! — воскликнул Дельо. — Мы нащупали чувствительную струнку — авторское самолюбие. Скажите, что я добьюсь разрешения, чтобы ему выдали все необходимое для письма по Брайлю, и, воспользовавшись своим вынужденным одиночеством,
он сможет набросать замысел своего нового романа. Дайте ему понять, что его впечатления от пребывания в камере могли бы очень заинтересовать публику.
Переводчик приступил к делу. Когда его проворные пальцы остановились, пальцы Вотье забегали по фалангам его молчаливого собеседника.
— Наконец-то он отвечает! — воскликнул адвокат. — Что он говорит?
— Что он благодарит вас, но это бесполезно — он никогда не будет больше писать.
— Терпеть не могу безответственных заявлений! Скажите ему, что, по моему мнению, он хорошо сделал, что убил американца.
— Вы думаете, я могу ему это сказать? — не скрывая удивления, спросил переводчик.






