Взять хотя бы этот твой последний закон: кастрировать за изнасилование. Откуда такая болезненная фантазия?
— Это не мой закон, —
вяло отозвалась Анфиса, — а закон справедливости. Зачем человеку то, чем он не умеет пользоваться?
— Хорошо, — сдался Филипп. — Но траур? Зачем ты объявила по всей стране траур?
Тут король заметил, что ее величество уже не слушает. Взгляд королевы был прикован к чему-то внизу. Филипп тоже высунулся в окно. Во дворе никого. Но королева явно за кем-то наблюдала. Наконец Филипп тоже разглядел: ворона, клевавшая что-то подмятое под себя. На другом конце двора хлопнули крышкой мусорного бака, и ворона испуганно подлетела, выпустив из когтей добычу. Король поморщился: это был голубь. Спина обреченной птицы была начисто склевана. Но голубь еще жил. Распластав по земле бесполезные крылья, он попытался уползти, но ворона вновь накинулась на него и возобновила трапезу.
Король осторожно перевел взгляд на жену. Королева, не проявляя никаких эмоций, молча наблюдала за происходящим. Но глаза, глаза, излучающие холодный жестокий блеск, неотрывно следили за безмозглыми птицами, не оставляя им никакой надежды на спасение. Одной — за то, что была слишком уверена в своей силе, другой — за то, что оказалась слишком слаба.
Филипп вновь взглянул вниз. Теперь
ворона проявляла явные признаки беспокойства. То и дело она поднимала голову и с недоумением оглядывала двор круглыми глазами.
Анфиса сжала кулаки, и Филипп увидел, как побелела кожа на суставах. В тот же миг с жалобным плачем птица поднялась в воздух. Сделав несколько кругов, ворона на пару секунд зависла напротив окна, где сидели Анфиса и Филипп. На какой-то миг королю показалось, что все его тело чувствует волну железной воли, направленную на обезумевшую от боли и гнева птицу.
Издав крик, больше похожий на недосказанное проклятье, ворона ринулась прямо на людей. Филипп не успел ничего сообразить, как где-то совсем рядом раздался мокрый хруст, и на лицо брызнула теплая кровь. Птица разбилась о башню.
Анфиса спокойно проследила, как кровавый ком костей и перьев отлип от стены, оставив после себя темное пятно, и полетел вниз. Затем глянула на короля:
— Зря ты высунулся. Она могла бы задеть тебя.
И, достав носовой платок, королева стала вытирать ему лицо.
— …П-почему она разбилась?! — наконец выдавил Филипп.
— Должен же был хоть кто-то оправдать сегодняшний траур.
— Траур по вороне?!
— Не только. Просто я терпеть не могу, если кто-то веселится, когда мне плохо.
— Тебе плохо? — забеспокоился Филипп.
— Да! — капризно заявила Анфиса. — У меня режутся зубки. Чего ты на меня уставился? Нет, не вторым рядом. Все намного серьезнее. Зубы мудрости. Слыхал про такие?
Король облегченно вздохнул и пошутил:
— Наконец-то ты поумнеешь.






