Много было ошибок, Джеремая? — спросила она, даже не поглядев в мою сторону. Склонившись, бабушка откинула щеколду: Эрон зашевелился, подавая признаки жизни. Дверца со скрипом отъехала в сторону. У меня замерло дыхание.
— Джеремая! — рявкнула она.
— Ни одной, он ни разу не ошибся, — поспешил я, вглядываясь в черное отверстие конуры.
— Твоя мать никогда не учила Библии. Она и тебя не довела до ума. — Бабушка нетерпеливо мотнула головой: из будки появилась сначала человеческая нога, затем рука. — Скорее, Аарон. — Она забарабанила по ящику.
Высунулась вторая нога и затем весь Эрон. Он сидел, ссутулившись, перед дверью.
— Тебя ждет задание, Эрон. — Она притопнула ногой.
Он протянул руку, и я поспешил помочь ему встать. Колени у мальчика тряслись: голые коленные чашечки были усеяны какими-то шариками.
— За мной. — Она развернулась и направилась вон из комнаты.
Эрон сделал несколько неверных младенческих шажков следом, щурясь от света. С ног его посыпались буро-зеленые катышки — и я понял, что это. Бабка выключила свет, и оба отправились за порог. На миг задержавшись в темноте, я со страхом уставился в жерло конуры.
Протянув туда руку, я ощупал пол. Под рукой что-то зашевелилось, перекатываясь.
— Джеремая! — раздался снаружи властный бабушкин голос.
Я ринулся вон из подземелья и догнал их уже на лестнице. Эрон еле ковылял, напоминая разбитого параличом инвалида. Бабка погоняла его, досадливо щелкая языком. Спрятавшись за ним в тень, я тайно открыл ладонь, как только мы вышли к свету. С нее покатились маленькие круглые горошины, твердо застучав по ступеням. Словно шаги маленьких призраков-мучителей, убирающихся в подвал.
Эрон давал мне уроки Библии, и я был прилежным учеником. Настолько, что вскоре стал совершать продолжительные поездки в город и там заимел свой перекресток. Я расхаживал взад-вперед со стопкой брошюрок и раздавал их прохожим. День напролет вещал о геенне огненной и первородном грехе. Дети, проезжавшие мимо на великах и скейтбордах, плевались в меня. Взрослые откровенно посылали подальше или трепали по щечке и гладили по коротко остриженным волосам. Но я твердо собрался на небеса. Ведь зло и порок оставили меня в покое. Теперь, когда мимо проходила полиция, у меня уже не замирало сердце. Я чувствовал, как нечто новое живет во мне, ежедневно творя чудеса, заботясь и исцеляя. И стоило мне пасть, как верная рука деда немедленно подхватывала меня, прижимая к столешнице, кисло пахнущей лимонной мастикой, и я с замиранием ждал первого удара. Да, я рыдал, но я очищался. Я был с ним, дедом, и между нами не было никого постороннего — кроме ремня — то бишь исправительной розги.
Правду сказать, временами я даже напрашивался на экзекуцию, забывая уроки, «мадам» или «благодарю вас».






