И зачем все это нужно было Марданову? Что он — лучше всех? А если здесь, как говорится, жизнь такая, такие законы? Что тут можно поделать? Пока Азизов мучился этими мыслями и вопросами и наблюдал за тем, как продолжали избивать Марданова, он вдруг почувствовал над собой теплое и очень неприятное дыхание
и услышал грубый голос:
– Фставай давай!
Потом последовало ругательство. Азизов, чуть приподнявшись с кровати, хотел было что-то уточнить и посмотреть, к нему ли действительно обращаются, и кто это? Тут он узнал Касымова; у него горели глаза, они выражали одновременно и злобу, и радость, как у волка, заставшего свою добычу в месте, выхода из которого не было.
– Фставай давай, быстыра!
– Я же никому ничего не сделал…- начал оправдываться Азизов. Но тот был неумолим, жесток и груб, как и прежде.
– Фставай тибэ гаварю!..- Касымов грязно выругался в его адрес.
Азизов, дрожа всем телом, спустился на пол и натянул на себя штаны. И тут он почувствовал удар кулаком по голове. Удар был не сильный, но от неожиданности оказался ошеломляющим; стукнул его Гафурджанов. Вид у этого маленького «старика» был довольно комичный, но Азизову теперь было не до смеха. Не успел он обернуться, как получил удар в челюсть – теперь уже от Касымова: рука у него была тяжелая. Одновременно Гафурджанов, повиснув на краях двух коек, раскачался, как во время тренировки на брусьях, и ударил его обеими ногами по спине. После этого Касымов потащил его в середину казармы. И когда замахнулся еще раз, его, как бы защищая Азизова, остановил другой солдат, красивый, плотный, с аккуратными усиками. Он попросил узбеков отойти в сторону. Те действительно ушли, вернее, примкнули к избивающим Марданова. А усатый, подойдя к Азизову, спросил:
– Ты знаешь меня? Знаешь, как меня зовут?
Дрожащий от страха, жалкий Азизов покачал головой и выговорил:
– Нет… не знаю…
– Не знаешь? Теперь знай, я – Доктор!
Тут он сильно ударил Азизова в грудь, потом ребром ладони по шее. Страх овладел всем существом юноши, казалось кроме этого чувства не осталось ничего. Он будто мгновенно забыл обо всем — о чести, героических песнях, сказках, где герои побеждали врагов и, главное, никогда не боялись; он забыл о знающих и уважающих его людях или вообще о людях, осуждающих трусость. Он готов был теперь выполнять все, что бы ему ни велели, лишь бы не испытывать больше этого страха и этой боли.
– Ты знаешь, сколько я прослужил? — задал Доктор следующий вопрос.
– Да… полтора года, – ответил Азизов,
еле дыша.
– Неправда, – сказал тот и ударил его локтем в челюсть, но, кажется, одновременно попал ему и в зуб, что подтверждал негромкий скрежет во рту. – Один год я прослужил.






