Было ясно, что доводы Хардта в пользу придания мирским потребностям служителей Бога законного статуса нашли свое самое полное воплощение в жизни самого его бразильского друга.
Утром, за завтраком, хозяин дома, казалось, умышленно избегает говорить о своей книге и все больше обращается к детям. Тим вел ничего не значащую беседу с Изабеллой, но сразу почувствовал, что и она с нетерпением ждет его оценки прочитанного.
В начале девятого она выставила
Альберту с Анитой из дома. Дети, с типичной для их возраста неохотой, поплелись в школу, созданную священником из числа рабочих.
Наконец Хардт усмехнулся и заговорщицки спросил:
— Ну, как спалось, брат мой?
Тимоти решил не ходить вокруг да около.
— На мой взгляд, твоя книга носит опасный и бунтарский характер, но значение ее чрезвычайно велико. Я понимаю, почему фон Якоб боится ее публикации.
— Отлично! — Хардт улыбнулся. — Значит, я неплохо поработал.
— И все же я поражен, как тебе удалось самому перепахать такой неимоверный массив информации.
— Да что ты, Тимотео! На обложке, может, и стоит мое имя, но на самом деле у меня буквально сотни соавторов, помогавших мне в сборе данных по всему миру. Как раз на этой неделе ко мне в канцелярию с нарочным был доставлен отчет по Чехословакии. — Он принялся объяснять Тиму, что, поскольку церковь в этой стране так долго была вынуждена действовать в подполье, в том числе тайно проводя посвящение в сан вплоть до епископов, то ныне там сформировался целый орден подпольного духовенства, многие члены которого женаты и имеют семью.
— Думаешь, фон Якобу об этом известно?
Хардт пожал плечами.
— Уверен, что да. Ты удивишься, но, поскольку нам в верховьях Амазонки не хватает священников, папа только что освободил
от целибата двоих женатых. И они теперь смогут получить сан и возглавить приход.
Тим был потрясен.
— Как же он может принимать решения, противоречащие тому, что сам он исповедует?
— Папа — реалист, — высказал свое мнение Хардт. — И его долг как викария Христа состоит прежде всего в сохранении святой церкви. В этом смысле мы с ним единомышленники.
— Тогда объясни мне ради бога, что
я
здесь делаю? — воскликнул Тим.
— А тебе не приходило голову, что Господь избрал тебя не для подавления правды, а для ее возвещения? Скажи мне честно, каковы
теперь
твои убеждения на этот счет?
Тим с расстановкой ответил:
— Если рассуждать реалистически, — он сделал ударение на этом слове, — то непонятно, почему женатый пастырь может служить церкви в лесах Амазонки и не может этого делать в Ватикане?
Хардт с нежностью улыбнулся Тиму.
— Благодарю
тебя, брат мой. Но что ты скажешь в Риме?
В этот момент архиепископ Хоган повел себя неожиданно.
— Я знаю, какого ответа ты от меня ждешь, Эрнешту. Но позволь тебе кое-что сказать.






