– Bisquit одиннадцатого года… Я хочу поиграть на этом инструменте, что скажете?
– Я… Боюсь, другие гости…
– А вы не бойтесь, любезный, слушатели меня обычно боготворят, ну или, по крайней мере, любят!
Она знала, что говорит. Кое-кто – и не будем называть этих всех по именам – считал ее лучшим из известных исполнителем-интерпретатором русской классики. Сама же Грета полагала, что она просто лучшая, и не только в музыке. Но в интерпретации европейских композиторов прошлого столетия – наверняка. Однако дело не в том, кем она себя считала, а в том, что, если на нее "находило", удержаться от музицирования Грета просто не могла.
Она подошла к инструменту. Тот был безупречен, и словно бы ждал.
"О, Господи!"
Откуда-то сзади ей подали рюмку с коньяком, аромат которого обнимал Грету, казалось, уже целую вечность.
"Что сыграть?" – задумалась она, переживая прохождение коньячной струи по языку, глотке и пищеводу, но вопрос, на самом деле, запоздал. Все уже решилось, потому что из вечности на Грету смотрели темно-зеленые глаза Жозефины.
"Жозефа! Ну, разумеется! Как я могла забыть?!"
Грета сидела за роялем-миньоном и лениво – так как не решила пока, что делает и зачем – импровизировала, интерпретируя 1-й концерт Чайковского. Сама она делала это скорее от скуки чем из каких-либо иных соображений. Но кое-кого из присутствующих ее упражнения в прекрасном
явно заинтересовали. Люди подтягивались к инструменту, обступая его со всех сторон, очарованные, завороженные. Ее исполнением, ее пластикой, ее интеллектуальной и эмоциональной силой, наконец. И, разумеется, ее красотой…
"Я прекрасна… обворожительна… желанна… Ну же, детка, давай! Ведь ты уже хочешь меня так, что голова кружится и челюсти сводит!"
Темно-зеленые глаза смотрели на нее с восхищением и вожделением.
"Она моя!" – поняла Грета.
Так они познакомились с Жозефой, но, к сожалению, их знакомство оказалось коротким…
"Ох, черт!" – Грета уже сидела за инструментом и играла. Интерпретировала она, правда, не Чайковского, а Рахманинова, но догнавшее ее воспоминание заставило насторожиться. Безупречное чутье хищника никогда не подводило, и, видно, неспроста вспомнилась именно коварная Жозефина. Темно-зеленые, глубокие, словно в омут заглядываешь, глаза… Грета подняла опущенные веки, и их взгляды встретились. Не Жозефа… Не темная зелень… Другая женщина. Другие глаза. Серые, завораживающие своей глубиной, в которой клубится туман неопределенности…
"Темное дитя! И, значит, я снова оказалась права!"
5. Дарья Дмитриевна Телегина
Она и сама не помнила, как встала из-за стола, как прошла через зал, и как оказалась рядом с роялем. Не помнила, нет. Не знала, зачем. Не отдавала себе отчета. Грезила наяву. Блажила "на всю голову".






