Хотелось просто вот так стоять и не шевелиться, не думать…
— Мой архан, — Вирес обернулся и непонимающе посмотрел на вошедшего слугу.
Стоит и ждет. Приказов, указаний, чего угодно… но что Вирес мог приказать? От него впервые требуют что-то решить, что-то сказать. Что? Ему всего двенадцать, и
раньше за него решала мать!
С кровати донесся тихий стон, ветер вновь рванул занавески, и слова слуги получились едва слышными… бессмысленными…
— Мой архан, виссавийские целители не придут. Они ушли из Кассии… ваша мать…
— …умрет? — пытливо посмотрел в глаза слуги Вирес.
Слуга не ответил, но Виресу и не нужен был ответ.
— Убирайся! — тихо прошептал он, чувствуя, как падают в гелиотропную чашу частые капли. — Убирайся!
Пусть! Пусть уходят! Пусть все убираются! Он сам справится, со всем, наверное, справится…
Колени отказались держать, по щекам покатились слезы бессилия. С кровати вновь донесся стон, и именно он придал Виресу сил. Если он и дальше будет стоять и ничего не делать, то мама умрет. И он останется один… совсем один!
Вирес почти подбежал к кровати, резким жестом откинул одеяло, провел ладонями по ночной рубашке матери, разглаживая складки. Пахнет розами. Мама так любит этот запах. А еще травами и горечью лекарств. И виссавийцы не придут, и никто не
придет, и никто не поможет… но Вирес сможет сам… сам… Правда, сможет?
Дар помог. Дар вел, дар лился светом с ладоней. И мир вдруг отдалился, свет свечей стал расплывчатым, нереальным. Остались в этом мире только двое… нет, одна. Она. Биение ее сердца, отзывающееся в ушах набатом, ее прерывистое дыхание, ее дрожащие губы. И собственный мягкий поток силы, укутывающий в синее одеяло магии. Помогло же! Помогло! И мама даже открыла глаза, улыбнулась ласково, подняла руку и погладила по щеке:
— Сынок… прости… — и откинулась на подушки.
И дар, столь близкий недавно, стал вдруг чужим, неподвластным. Мир вновь приблизился, заиграл россыпью звуков и запахов. Ветер кинул в окно пару листьев, сияние магии вдруг стало интенсивнее, ярче, а потом окрасилось огненными отблесками. Как пятна крови в гелиотропе.
Что-то не так! Горячо… боги, как же горячо! И кожа матери плавится, обнажая розовое с белыми прожилками, мясо, и волосы трещат от жара, и по шелку рубашки расползаются уродливые пропалины, а губы, губы все еще улыбаются ласково и нежно. А в душе огненным цветком расцветает страх. Почему вот так?
— Мама! — закричал он, и, когда в ответ раздался лишь протяжный стон, выбежал из
комнаты.
Не сумел! Опоздал! Предал!
Капли закапали в чашу еще быстрее, уже не находя в ней места. Вирес несся по коридорам замка, и шлейфом за ним летел ненасытный огонь. Маг выбежал по винтовой лестнице на вершину башни и остановился, чувствуя, как бьет в лицо ветер.






