Стрельба разносится эхом позади нас, на нее отвечают и ее затыкают американские винтовки. Но я не вижу этого. Только прекрасное лицо Хантера. Его небесно-голубые глаза, устремленные ко мне, поглощают меня так, как человек в пустыне поглощает воду.
Он наклоняется вперед, и я думаю, что он собирается меня поцеловать, поэтому обхватываю его шею и прижимаюсь губами к его губам, но вместо ответного поцелуя его сильный рот слабеет, и вес Хантера давит на меня.
— Хантер? — Сначала я чувствую лишь замешательство. Отстраняюсь и смотрю на него. — Хантер. Скажи что-нибудь. Прошу.
Но он этого не делает. Его глаза закатываются, Хантер падает на меня.
Пытаюсь подхватить его, но Хантер огромен; этого мужчины слишком много для такой хрупкой девушки как я. Он жестко падает, сталкиваясь с землей. Это пробуждает его достаточно, чтобы Хантер посмотрел на меня сквозь полуприкрытые веки.
— Рания? — Его голос слаб. На нем кровь. Слишком много крови. Так много... Его. Абдула. — Пора заканчивать, Рания.
Я качаю головой.
— Нет. Нет. Твои друзья здесь. Они приведут тебя в хорошо. — У меня проблемы с его языком, но я знаю: он слишком ранен, чтобы говорить на моем. — Прошу, не уходи от меня.
Я оборачиваюсь и вижу, как к нам приближаются американцы в форме. Взгляд Хантера скользит мне за спину, и его глаза расширяются.
— Дерек. — Голос Хантера надламывается.
— Ага, мужик, это я. Я здесь. Пора вернуться домой, чувак, — Дерек растягивал слова.
Хантер с мольбой смотрит на меня.
— Идем со мной, Рания. Я заставлю их взять тебя. Я
сделаю тебя своей. — Последнее предложение он сказал на ломаном арабском.
— Пойти с тобой? — Он все еще борется, все еще сражается за то, чтобы встать, чтобы двинуться. Я касаюсь его груди, чтобы успокоить. — Я пойду с тобой. Куда угодно, — я нежно целую его. — Я пойду с тобой куда угодно. Я люблю тебя.
Я люблю тебя
, — повторяю на арабском и английском.
Его глаза расширяются на эти слова, и даже сейчас я чувствую панику из-за того, что он не захочет меня после моего признания в любви.
Но вместо этого он поднимает руку, напрягаясь так, словно она невероятно много весит, и касается моего лица.
— Я люблю тебя.
Он слабеет, и меня оттаскивают от него грубые американские руки в перчатках. Отталкивают. Отвергают. Игнорируют.
Он смотрит на меня, что-то шепчет, умоляет. Они его либо не слышат, либо не слушают. Хантера затаскивают в американскую машину, одну из тех, которые выглядят как переделанный в грузовик танк. Он смотрит на меня в последний раз и теряет сознание.
Я слышу крик и понимаю, что кричу я. Даже мне самой не понять мои слова. Я слышу себя так, словно слушаю незнакомку.
«Не забирайте его у меня, прошу, возьмите меня с ним, прошу, я люблю его...»
, но они не обращают внимание. Хантер ушел, и я одна.






