Стиснув зубы крепче, Исаева выдыхает и старается, чтобы ее ответ прозвучал непринужденно.
— Ничего критичного.
— Ты шутишь? Нет, перестань храбриться, Ева. Я же знаю, что у тебя в душе полнейший раздрай из-за этой дурацкой свадьбы! Почему ты всегда пытаешься справиться со всем сама? Почему никогда не рассказываешь, что чувствуешь на самом деле?
На лице Евы ни один мускул не дергается. Только глаза вдруг становятся стеклянными.
— Ты преувеличиваешь, Захара, — ровным тоном произносит она. — Если так хорошо меня понимаешь, то должна знать — меня тяжело пробить на эмоции.
— И все-таки…
— Никаких «все-таки», — поднимаясь на ноги, отходит к окну. — Не надо об этом, прошу. Давай о
хорошем?
— Не могу я сейчас о хорошем.
— Тогда. Давай о том, что действительно важно. Что ты говоришь психологам?
Дашка безразлично передергивает плечами.
— Сказала, что это был лишь минутный порыв из-за несчастной любви.
Исаева ничего не может с собой поделать — презрительно морщится.
— Ты же не сказала, что влюблена в этого придурка?
— Это было проще всего.
— Какой ужас! Просто кошмар.
— Зато сейчас я старательно демонстрирую, как сильно сожалею о своем поступке. А так как, само собой, выгляжу психически уравновешенной, они уже практически потеряли ко мне интерес. Думаю, еще парочка дней…
— А родители что?
— Нууу… Мама немножко порыдала. А папа даже командировку не прервал, все еще в Мюнхене. Больше всех расстроился Женя, — называя имя брата, Даша нервно сглатывает. — Такую взбучку мне
устроил… Боюсь, теперь придется до старости жить под колпаком его неусыпной заботы.
— Представляю, — слабо улыбается Ева. — Женя, конечно, лучший брат из ныне живущих. Но иногда он прямо критически перегибает.
— Не то слово, — закатывая глаза, соглашается Дашка.
В палате на некоторое время повисает тишина. И отчего-то эта тишина не легкая и не умиротворенная, как раньше.
Она тягостная. Для обеих девушек.
— А что Титов? — спрашивая это, Захарченко кладет здоровую руку на противоположное плечо и замирает. Естественная защитная реакция — обхватить себя руками, сейчас физически нереализуемая из-за травм.
— Черт его знает, — Исаева проходит к зарешеченному окну. Смотрит перед собой и ничего не видит, кроме толстых металлических прутьев. Еще одно напоминание о той ужасной поездке. — Я с ним после Днепра еще не разговаривала. В универ приходит злой, как и всегда, впрочем.
— Может, теперь оставит тебя в покое.
Исаева моментально напрягается, вытягиваясь, как гитарная струна. Резко
оборачивается, рассекая воздух волосами.
— Ты шутишь? Я ему этого не позволю, — выпаливает, захлебываясь неутихающей злостью. — Титов заплатит, уж поверь мне. За каждую каплю крови. За каждую ссадину.
Рот Даши широко распахивается и замирает в этом положении.






