— Это никогда не закончится, — вздохнул я.
— Что? — спросила Бенедетта.
— Война. Проблемы.
— Будь все
мы христианами... — завёл свою песню отец Кутберт.
— Ха! — кратко ответил я.
— Но дракон и звезда не лгут, — продолжил он. — Беда идёт с севера. Так сказал пророк в Священном писании! Quia malum ego adduco ab aquilone et contritionem magnam.
Он помедлил, ожидая, что кто-то из нас попросит перевести.
— Принесу вам с севера зло, — разочаровала его Бенедетта, — и великое разрушение.
— Великое разрушение! — многозначительно повторил отец Кутберт. — Зло придёт с севера! Так написано!
И на следующее утро зло к нам пришло.
Правда, с юга.
С юга приплыл корабль.
Стояла полная тишь, ни дуновения ветерка, со спокойного моря на длинный песчаный берег Беббанбурга лениво накатывали волны. Корабль с крестом на носу приближался с юга, оставляя за кормой расходящуюся рябь, на которой играло золотом утреннее солнце. Корабль шел на веслах, они падали и поднимались медленно и устало.
— Бедолаги небось гребли всю ночь, — сказал Берг. Он командовал утренним караулом на крепостных стенах Беббанбурга.
— Сорок весел, — сказал я, больше, чтобы поддержать разговор, чем сообщая Бергу очевидное.
— И идут сюда.
— Но откуда?
Берг пожал плечами.
— А что сегодня будет? — спросил он.
Настал мой черед пожимать плечами. Будет то, что всегда бывает. Разожгут огонь под баками, чтобы прокипятить одежду, к северу от крепости будут выпаривать соль, мужчины попрактикуются с щитами, мечами и копьями, выгуляют лошадей, закоптят рыбу, наберут воду из глубоких колодцев, а на кухне крепости сварят эль.
— Лично я собираюсь бездельничать, — сказал я, — но ты можешь взять двух человек и напомнить Олафу
Эйнерсону, что он задолжал мне арендную плату. И немало задолжал.
— Его жена больна, господин.
— Он и прошлой зимой то же самое говорил.
— И половину его стада увели скотты.
— Или он его продал, — язвительно заметил я. — Больше никто этой весной на скоттов не жаловался.
Олаф Эйнерсон унаследовал ферму от своего отца, а тот всегда вовремя отдавал серебро за аренду. Олаф был здоровенным, крепким и обладал честолюбием, причем, как мне сдается, мечтал о чем-то более интересном, чем пасти овец в холмах.
— Я передумал, — сказал я. — Пожалуй, возьми пятнадцать человек. Я ему не доверяю.
Корабль уже приблизился, и я разглядел трех мужчин, сидящих у кормовой площадки. Один был священником — по крайней мере, носил длинную черную рясу. Он встал и размахивал руками, указывая на наши крепостные стены. Я не стал махать ему в ответ.
— Кем бы они ни были, приведи их в зал, — велел я Бергу. — Пусть посмотрят, как я пью эль. И погоди пока вразумлять Олафа.






