А Дамир не скрывал холодной ярости. Обычно такая пугает, превращая человека в бездушного монстра, одержимого только местью. Влада отвела глаза, не в силах смотреть на напарника.
– Я тебя убью, – не повышая голоса, произнес капитан.
Он осторожно опустил Владу обратно и встал перед ней, чтобы защищать их
обоих.
– А сможешь? – еще один голос.
В комнате стало еще теснее. Глеб стоял за спиной отца и на вытянутой руке держал пистолет Дамира. Влада в ужасе косилась на его искалеченное лицо и улыбку, которой не мог улыбаться обычный, здоровый человек. Парень волочил за собой правую ногу, а из сквозной раны на бедре стекала по штанам и сбитым кроссовка тягучая кровь.
Но Тюрин не замечал этой «мелкой» досады.
– Я не знал, что ты так глуп, друг. – усмехнулся он: – Думал, меня остановят наручники? Серьезно? И как ты вообще додумался оставить пистолет в машине?
Дамир спокойно смотрел на них. Не шевелился. Даже не моргал.
– Надеялся, что ты пристрелишь себя сам. – отозвался он: – Я бы даже машину от твоих мозгов чистить не стал.
Тюрин хмыкнул, а Дамир нахмурился, услышав за спиной слабый стон. Он обернулся и понял, что девушка снова провалилась в обморок. Пора было заканчивать этот цирк. Иначе ничем хорошим для Влады он не закончится.
Капитан снова отвернулся от девушки, сжал кулаки и попытался не сосредотачиваться на душившей ярости и мыслях о том, что лучше бы Глеб умер, чем оказался таким ублюдком. Лучше бы Дамир оплакивал друга, чем так сильно теперь ненавидел.
Ладышев наслаждался их зрительной дуэлью. Он сделал несколько шагов вперед, но Дамир предупреждающе прищурился:
– Только дернись.
– Не угрожай мне, капитан, – хмыкнул тот, но все же остановился.
Миронов качнул головой. Он сильно жалел,
что оставил дома наручные часы и не мог незаметно узнать время. Оставалось только мысленно отсчитывать минуты.
– Ты знаешь, почему я стал таким?
Миронов скривился. Ему было совсем не интересно. Но мгновения тянулись слишком медленно, и ему не оставалось больше ничего, кроме как бросить незаинтересованное:
– Валяй.
Ладышева задело пренебрежение. Он прищурился, но все же начала привычную исповедь. Правда, читал ее сквозь сжатые зубы и следил за каждой эмоцией капитана:
– Потому что я стал тем, кто увидел насквозь прогнившее нутро человечества. – медленно вещал он: – Людям при рождении дается чистая, легкая душа. А они с каждым годом чернят ее похотью и грехом. Рвут на части и ставят кляксы. Я увидел это на войне. Там все гнилые…
Нет, даже ради времени, Дамир не готов слушать эти сумасшедшие бредни.
– А по-моему тебе на войне просто голову отбили, подонок, – прервал он высокопарную речь.
Ладышев осекся. Ему не нравилось отсутствие страха в темных глазах Дамира. Его раздражало, что даже ярость немного погасла.






