Но как добавить к нему кислую нотку аромата потных мужчин, изгибающихся и постанывающих девушек, испарину, слюну и другие соки человеческого тела, высохшие в этих волокнах? А еще зловещую, порой невыносимую пахучесть голубого мыла, которым мужчины пользовались в ванной. Даже если бы я так и не постирала покрывало, в комнате оно потихоньку впитало бы запах малыша, а призраки Дома (а с ними и я) улетучились бы, и эта вышитая ткань длиной и шириной в три метра превратилась бы в нетронутый холст, пахнущий подгузниками и чистой кожей ребенка.
Мне бы хранить это покрывало как средневековую книгу, чрезвычайно осторожно вынимая определенным образом: приглушив свет, медленными движениями. Когда я принесла его к себе, я была уверена, что Дом не закроет свои двери, что в последний момент что-то или кто-то спасет нас, что для любви и ненависти появятся другие побрякушки и что даже если Дом исчезнет, то лишь для того, чтобы вновь расцвести в другом месте. Благодаря всему тому, чем я заставила свою квартиру: кровати Беляночки, зеркалам. ночным и журнальным столикам, полотенцам и маленькому вентилятору, — Дом должен был выжить. Но вещи имеют потрясающее свойство незаметно растворяться в новой обстановке.
Приехав к нам в гости как-то раз, моя бабушка в полном восторге спросила у меня, где мы отыскали такую потрясающую и крепкую
кровать. Застигнутая вопросом врасплох, я стала рассказывать о блошином рынке в Райниккендорфе, хотя все в этой кровати выдавало, что она из борделя. Ну кому могло понадобиться зеркало, инкрустированное в изголовье кровати, с романтической отделкой по контуру — изображения голубок и лаврового листа в цвету? Однако тут, в моей комнате, кровать растеряла весь свой глупейший эротизм, приняв скромный вид неожиданно качественной находки. Когда я заявила, что она обошлась нам менее чем в тридцать евро, бабушка повторила, что кровать была действительно прелестной. Как же нам удалось занести ее в комнату?
«Ох, мы прилично помучились», — услышала я свой ответ. В тот день накрапывало. Мы встали в семь часов утра, чтобы добраться до другого конца Берлина и арендовать грузовик. А все из-за того, что я не смогла умерить свой аппетит, и в придачу к кровати мы должны были забрать еще четыре зеркала, два стола и огромное число дурацких побрякушек, на которые я и не взглянула бы, если бы не привыкла к ним в Доме. Мы припарковали машину на тротуаре прямо у двери, в которую входили и выходили мои коллеги и несколько русских разнорабочих, вооруженных рулетками и отвертками. Я впервые видела эту дверь такой — уныло распахнутой между двумя горшками с кустистой зеленью. Чувствовалось, что это не переезд: попахивало налоговой реорганизацией, судебными приставами и паникой. На втором этаже было уже пусто.






