Доминик бросает на меня взгляд своих ярких голубых глаз.
«Это ты наклоняешься?» — шепчу я.
Он ухмыляется. «Теперь ты понимаешь, мама».
Мама.
Господи. Бля. Христос.
Пальцы на моей ноге сгибаются, заставляя ткань моего платья-халпта смещаться, так что край верхнего слоя скользит вниз между моих бедер. Я все еще прикрыта, но теперь ткань обрисовывает форму моих бедер и поднимается немного выше.
Дом прочищает горло и убирает руку.
Мне кажется, он прижимает ладонь к колену.
Я думаю, он, возможно, приспосабливается…
сам.
Но я слишком труслива, чтобы смотреть.
Я занимаюсь тем, что проверяю маленькую бутылочку с водой в кармане сиденья. Я использую кончик пальца, чтобы проверить, нет ли чего-нибудь за брошюрой по безопасности, которая также находится в кармане. В общем, я делаю все, что угодно
, кроме как
смотрю на Дома, пока последние люди
занимают свои места. И поскольку я ничего не вынула из рюкзака, мне не на чем удерживать свое внимание. Поэтому я играю.
Дом не возится. Он ничего не делает. Он даже не достает свой телефон. Он просто сидит там, переплетя пальцы, положив руки на колени.
Если бы я посмотрела на него, я бы знала, на чем сфокусированы его глаза, на мне они или на чем-то другом. Но я не смотрю. Я просто представляю их полуопущенными, настолько близкими к покою, насколько это вообще возможно для такого человека, как он, на публике.
Я понятия не имею, какой он на самом деле тип человека, но он кажется тем типом, который нелегко доверяет другим. Типом, который не отпускает, независимо от того, насколько он
склоняется
к ситуации.
Раздается треск динамиков, и пилот приказывает экипажу подготовить салон к взлету.
Я больше
играю с вщами.
Разглаживаю юбку. Скрещиваю лодыжки в одну сторону, затем в другую. Поднимаю маленькую откидную створку на подлокотнике, которая скрывает поднос для коленей, затем опускаю ее.
Когда я поправляю маленькую салфетку, лежащую на плоском пространстве подлокотника между нами, на мою руку ложится чья-то рука, испачканная чернилами, и мои пальцы замирают.
«Нервничаешь?» — голос Дома звучит тихо, чтобы убедиться, что его слышу только я.
«Нет», — отвечаю я слишком быстро. Затем я выдыхаю и пытаюсь расслабить плечи. «Немного».
«Почему?» Он не звучит осуждающе. Он звучит так, будто действительно хочет знать.
Раздается еще одно объявление, и самолет начинает отъезжать от выхода на посадку.
«Никакой веской причины», — честно говорю я ему. «Но небо мне кажется чем-то вроде океана».
"Как это?"
Мне кажется, я слышу улыбку в его голосе, поэтому я смотрю ему в лицо. Но улыбка не на его губах, она в его глазах.
Я выдерживаю его взгляд. «Люди не созданы ни для того,
ни для другого».
Он молчит мгновение, и я ценю, что он думает о моем ответе. Или, по крайней мере, он ведет себя так, как будто думает.






