Он не мог изменить того, что его похитили, или того, что Андрич был вовлечен в это, но он докажет свою преданность, вернувшись домой так быстро, как только сможет. У него были коды доступа к стадиону и Гнезду, так что ему просто нужно было проскользнуть мимо охраны и попасть внутрь. Не имело значения, что Андрич сказал Воронам; ни один из них не выставил бы его за дверь. Никто не покидал Эвермор.
Кроме Кевина. Кроме Натаниэля
.
Эти мысли были бесполезны, они жгли его грудь, как яд, и Жан изо всех сил ударил себя по бедрам. Боль наполнила его голову белым шумом, заглушая опасные мысли, и Жан вдыхал и выдыхал так медленно, как только мог, пока его разум не пришел в норму. Жан порылся в карманах в поисках телефона и вытащил пустые руки.
Мгновение спустя он осознал, что на нем незнакомые серые шорты. Серые, а не черные. Жан не мог вспомнить, когда ему в последний раз разрешали носить цветную одежду. В Марселе, возможно, но Жан не был уверен. Он покинул Францию в четырнадцать лет, но слишком долгие годы, проведенные в Гнезде, стерли все, чем он был раньше. Шестнадцатичасовой рабочий день и душераздирающая жестокость Рико вырвали из него все, что еще оставалось в душе. Все, что было раньше, было разрозненным месивом, снами, которые рассеивались прежде, чем он просыпался
настолько, чтобы вспомнить их с какой-либо ясностью.
На мгновение эта боль больше походила на горе, чем на страх, но Жан ударил себя еще раз, чтобы обострить ее. Не имело значения, что было раньше, пути назад не было. Все, что имело значение, это пережить сегодняшний день, потом завтрашний, потом послезавтрашний. Все, что имело значение, это вернуться домой.
Я Жан Моро. Мое место в Эверморе. Я потерплю.
Жан придвинулся поближе к краю кровати и уперся ступнями в грубый ковер. Встать ему удалось только с пятой попытки, так как ему пришлось отталкиваться от матраса руками. Пронзительная боль, причиняемая каждой попыткой, заставляла его судорожно, отчаянно дышать, отчего казалось, что в горле образовывались дыры.
Жан попытался сделать шаг вперед, но левая нога отказалась держать его вес. Он рухнул как подкошенный, оглядываясь в поисках чего-нибудь, что могло бы остановить его падение. Его рука ударилась о поднос, и содержимое разлетелось во все стороны. Ледяной сок и вода оказались не так страшны, как обжигающе
горячий суп. Хуже этого была лишь острая боль в груди и колене, когда он ударился об пол, и Жан до крови прикусил себе руку, прежде чем успел закричать.
Ужасающее подозрение, что он недостаточно силен, чтобы самостоятельно вернуться в Эвермор, едва не погубило его. Жан укусил сильнее, надеясь нащупать кость, и тут на нем появились чьи-то руки. Он даже не услышал, как открылась дверь из-за грохота в ушах.






