Но, конечно,
будучи на шесть лет старше ее, я отбросил их в сторону.
Ее зрачки темнеют, я скребу ногтями по шлакоблочной стене за ее спиной, чтобы не прикоснуться к ней.
— Я ненавижу тебя, — говорит она, ее голос дрожит.
— Нет, не ненавидишь, — бормочу я, позволяя своему лицу опуститься на дюйм ниже. — Но было бы проще, если бы ты это сделала.
— Ты прервал мое прослушивание, потому что пьян или потому что не хочешь, чтобы я ехала в Париж?
Я тихонько хихикнула. — И то, и другое.
— Тебе нужна помощь, — говорит она сквозь стиснутые зубы, но я не упускаю из виду, как ее глаза переходят на мои губы, так ненадолго.
— Я знаю, — тихо говорю я.
Гнев медленно покидает ее, и слезы, смочившие щеки, начинают высыхать, когда она фыркает. Лейла смотрит на меня, и в ее выражении лица есть что-то такое, что я не могу определить - за ее прекрасными ореховыми глазами разгорается отчаянная война. Глаза пляшут между моими, и складка на ее лбу становится еще глубже.
Не целуй ее. Не делай этого…
— Ты действительно хочешь переехать в Париж? — спрашиваю я.
— Да, — шепчет она. — Хочу.
Чувство вины раскаляет мои щеки, и я делаю долгий, медленный вдох. — Ты можешь попробовать еще раз...
— Нет, не могу. Это был мой последний шанс на обратный звонок и приглашение на закрытое прослушивание.
Ее голос дрожит, и она разрывает зрительный контакт, чтобы посмотреть вниз. Черт, какой же я мудак.
—
В следующем году, — говорю я ей, еще сильнее впиваясь ногтями в стену, чтобы не смахнуть небольшую прядь волос с ее глаз. — В следующем году ты сделаешь это, Лейла.
Ее глаза начинают слезиться, и когда она снова находит мой взгляд, я вижу на ее лице выражение, которое в точности соответствует действительности - смирение и печаль.
Прежде чем я успеваю отреагировать, она толкает меня в спину. Отчего я неуверенно оступаюсь, и она уходит от меня. Рука всё ещё болит в том месте, где был порез, потому что начинаю трезветь, но я не обращаю на это внимания.
— Лейла, — зову я, бегая за ней трусцой.
Она оборачивается, и, черт возьми, по ее щекам текут свежие слезы. Руки стиснуты по бокам, а лицо искажено отчаянием.
— Держись от меня подальше, Орион. Я больше никогда не хочу тебя видеть.
Ощущение такое, будто кто-то многократно вонзает в мою грудь зазубренный нож, вытягивая нервы с каждым ударом. Я даже подношу руку к груди, чтобы убедиться, что меня действительно не режут.
— Ты не это имеешь в виду, — говорю я ей, мой голос звучит слишком громко.
— Как я могу простить тебя за это? Я должна была знать... Ты только и делаешь, что пьешь и думаешь о себе. Ты самый эгоистичный человек из всех, кого я знаю. Я работала над этим моментом всю свою жизнь.
Ее грудь вздымается.
— Это были три минуты, Ри, — хнычет она, подавленная. — Три минуты, чтобы доказать им что-то.






