И, в качестве приятного бонуса, отдавая в мои руки всю торговлю через Белое море.
Но это было лишь одной стороной медали. Не менее важно было то, что я брал под свой контроль и выход к Балтийскому морю. И тут на первое место выходила даже не торговля с богатой на железо Швецией. Гораздо важнее, что контролируя оба морских пути в Европу, я, таким образом, оставлял Шуйского в полной политической изоляции. Пусть Васька теперь попробует хоть о чём-то с Швецией договориться! Ему для этого с Карлом IX ещё как-то связь наладить нужно. Я через свою территорию ни Шуйского, ни шведских послов не пропущу, Польский король Сигизмунд III тоже. Не через Турцию же им крюк делать? Правда, есть вариант через Псковские земли в Эстляндию, которую контролируют шведы, попробовать пробраться. Но Псков вскоре власть второго самозванца признает. Это если мне не удастся псковичей под свою руку переманить.
Так что договор Шуйского с Швецией, послуживший поводом для вторжения на Русь польского короля и, в дальнейшем, для шведской агрессии и аннексии части нашей территории, теперь под большим вопросом. Тем более, что я не собираюсь на жопе ровно сидеть и сам постараюсь со шведами нормальные взаимоотношения наладить, а попутно, между делом, Швецию с Польшей посильней стравить. Пусть лучше между собой грызутся, а не к нам лезут.
Поэтому на обещания
новгородцам я не скупился, обласкав служилое дворянство, выдав грамоты со льготами на торговлю купечеству, снизив налоговое бремя посадскому люду. И с Исидором на открытую конфронтацию идти не спешил. Тем более, что хотя митрополит и встал в явную оппозицию, не присоединившись к «комитету по встрече», но проклятиями разбрасываться не стал, Божьи храмы закрыть не пытался и даже приведению новгородцев к присяге не пробовал воспрепятствовать. Затаился, в общем.
Ну, и я в свою очередь занял выжидательную позицию, лишь послав в первый же день в Софийский собор Никиту Сысоя с письмом от отца Иакова. Как-никак отец Исидор постриг в Соловецком монастыре принял и позже в сан игумена, вместо уехавшего в Кострому Иакова был возведён. Не чужие, в общем, люди. Должны общий язык найти.
И вот теперь, после пяти дней тревожного молчания, Исидор явился ко мне сам.
— Будь здрав, владыка. Благослови.
— И тебе здравствовать, Фёдор Борисович, — ответил на приветствие митрополит, тактично оставив в стороне моё
титулование и, чуть поколебавшись, благословил и меня, и вставших с лавок бояр: — Дозволь присесть старику. Разговор у нас предстоит непростой.
Я жестом указал на обитую бархатом широкую лавку, стоящую у стены напротив той, где сидели Куракин с Годуновым.
В том, что разговор будет непростым, я не сомневался. Но и безнадёжным я его тоже не считал.






