— Позвольте, — могут меня спросить, — но почему, собственно, речь идёт именно о восемнадцатом столетии, и только о нём одном, словно о каком-то исключении?
То было
последнее
столетие, отвечу я, когда безудержной тяге человека к совершенству и самоутверждению никто не мешал — как не мешают птице в полёте: пущай себе летит... Вместе с тем, человек восемнадцатого века, в отличие от жителей предшествующих эпох, был вооружён уже не суевериями или теориями только, а тщательно выверенными практикой знаниями — и это делало его поиск оправданным, его свершения — предсказуемыми.
Последнее
... После французской революции, этого естественного и желанного, вроде бы, рубежа — итога того же восемнадцатого века, — после того, как пламенные ораторы и жестокие судьи, вводя в русло порыв взявших штурмом Бастилию масс, опьянили их заверениями в безнаказанности за любые действия, свершаемые «во имя народа», и после того, как эти же самые массы, под командованием генерала Бонапарта, были брошены на Европу и буквально залили её кровью — после этой вулканической вспышки, вызвавшей, естественно, столь же массовую ответную реакцию, любой одиночка, даже и добившийся успеха, даже прославившийся широко-далеко, даже раскрывший, допустим, себя до конца и искренне желавший послужить обществу, неизбежно попадал в кабальную зависимость от «народа» и от «выражающего интересы народа» государства, от закороченной «на массы» системы — для каждой страны своей, особой.
Зависимость эта могла быть
более явной или более скрытой, но приоритет воли, ума, характера, судьбы Человека стал в девятнадцатом веке призрачным.
Один только пример. Выдающиеся дарования и счастливая звезда того же Бонапарта помогли ему, хоть и поздновато, правда, осознать всё безумие похода на Москву, однако, выпестованная им же самим военная и имперская махина неумолимо толкала его вперёд, и он не мог противостоять этому страшному нажиму, словно был роботом, запрограммированным на функцию «полководец», или идолом, которому привыкли поклоняться, но за которым и присматривают в то же время: как бы чего не выкинул.
Заложниками созданных ими систем и имиджей были и все другие диктаторы девятнадцатого и двадцатого веков, хоть они и мнили себя вождями.
Но рабством личности дело не ограничилось.
Брожение масс, возникшее в Европе после французской революции, стало, чем дальше, тем активнее,
тормозить
процесс вызревания личности. Массовой поступи не нужны богато одарённые, азартные одиночки — разве что для создания оружия или для идеологического одурманивания населения, а в остальном они, скорее, опасны. Массам вполне достаточно одного лидера — добровольные
«прокладыватели пути» могут ведь и с толку сбить...






