Я ясно прочла на его лице участие и дружбу ко мне, и я так доверяла правдивости и честности Дидро, что закрыла свою дверь перед старинным знакомым, оставившим во мне самые приятные воспоминания.
— Знаете ли вы, — спросил меня Дидро, — что он написал книгу о восшествии на престол императрицы?
— Нет, — ответила я, — но в таком случае мне вдвойне хотелось бы его видеть.
— Я вам передам её содержание. Вас он восхваляет, и кроме талантов и добродетелей вашего пола видит в вас и все качества нашего; но он отзывается совершенно иначе об императрице, которая через посредство Бецкого и вашего посланника князя Голицына, предложила ему купить это произведение. Переговоры велись так неумело, что Рюльер сделал предварительно три копии... После этой неудачи её величество поручило мне вступить в переговоры с Рюльером, и мне удалось только взять с него обещание
не издавать его книги при жизни императрицы. Он также дурно отзывается и о короле польском и подробно говорит о его связи с императрицей ещё в бытность её великой княгиней. Вы понимаете, что принимая Рюльера у себя, вы тем самым санкционировали бы сочинение, внушающее беспокойство императрице и очень известное в Париже, так как на вечерах у мадам Жоффрен, куда собирается лучшее общество и все иностранцы и знатные путешественники, он их читал, несмотря на дружбу хозяйки с Понятовским, которого она величает в своих письмах своим сыном, и сам король называет себя так же в своих письмах к ней.
— Но как же согласовать это? — спросила я.
— Мы ведь все легкомысленны, — возразил Дидро, — и возраст в этом отношении не имеет на нас никакого влияния».
«Затем я проехала через Вильну в Варшаву. Это был юбилейный год (1782-й — В.С.), и, хотя мы не застали шумных празднеств, я имела удовольствие часто наслаждаться приятной и поучительной беседой с королём. Его величество два-три раза в неделю приезжал ко мне, и мы несколько часов проводили с ним вдвоём. Его племянник, князь Станислав, очень
любезный и образованный молодой человек, генерал Комаровский и свита оставались в других комнатах с моими детьми; должна сознаться, что мне пришлось неоднократно удивляться великим душевным качествам короля. У него было благородное, отзывчивое сердце, просвещённый ум, а любовь к искусствам, в которых он был тонкий знаток и ценитель, придавала разнообразие и всесторонний интерес его разговору. Он заслуживал счастья, а польская корона была для него, скорее, проклятьем, чем радостью. Если бы он остался частным человеком, он, благодаря способностям, дарованным ему природой и усовершенствованным воспитанием, пользовался бы всеобщей любовью.






