Это был настоящий смех, вырвавшийся у него от удивления — теплый и совсем не похожий на гром. От этого он стал похож на кого-то, кто когда-то был молод.
— Нет, думаю, мы уже видели, чем это закончится, — ответил он. — Но я найду вас. Я всегда нахожу.
Он посмотрел на нас в последний раз, и в его глазах я увидела сад, змея и каждую версию этого момента, что когда-либо случалась, уходящую в прошлое до самой первой.
— Идите же, — выдохнул он. — Идите и будьте великолепны. Вы знаете, что должны сделать.
Мы все поднялись, и он вовлек меня в глубокий поцелуй. Он начал нежно: его губы встретились с моими, мягко лаская меня. Я открылась ему, и его язык захватил каждую частичку меня — заявление прав на нечто большее, чем просто мое тело и душа. Его пальцы обвили мой затылок, скользя между прядями волос и притягивая меня к себе еще крепче, зная, что это прощание. Я открыла глаза и увидела,
что он сияет небесным светом, который не суждено было видеть ни одному смертному. Я снова крепко зажмурилась, и глубоко в животе вернулся тот самый страх. Я не была для этого создана.
Затем он отпустил меня и, прежде чем я успела даже перевести дыхание, отвернулся.
Генрих не сдвинулся с места, наблюдая. Его лицо было открытым, как я редко видела; лишенное своего обычного осторожного самообладания, в его выражении читалось нечто изумленное и беззащитное. Наш ангел долго смотрел на него этими древними, горящими глазами, и Генрих ответил на его взгляд, не дрогнув.
Затем он подошел к Генриху, взял его лицо в обе руки и поцеловал с той же пугающей нежностью. Глаза Генриха закрылись. Одна из его рук медленно поднялась и сжала запястье ангела — не отталкивая, просто держась, словно ему нужно было что-то, чтобы привязать себя к земле. Я смотрела, как свет движется под кожей нашего ангела, и смотрела, как Генрих впитывает его, не ломаясь.
Когда они разомкнули
объятия, Генрих медленно выдохнул. Он открыл глаза и нашел мой взгляд сквозь небольшое расстояние между нами, и от того, что было на его лице, у меня защемило в груди.
Наш ангел положил руку мне на плечо; его свет померк, когда тени снова окружили его, а в следующее мгновение его кожа изменилась, и он обвился вокруг моей руки. Его чешуя была прохладной и гладкой на моей разгоряченной коже, его вес — знакомым и успокаивающим.
— Пора.
Я потянулась к отягощенным ветвям наверху, и они склонились, пока один идеальный плод не лег мне в ладонь. Я крепко сжала его, отрывая от ветки. Кожица была бархатисто-мягкой, и я без колебаний вонзила зубы в его упругую мякоть.
Плод был приторно-сладким, как и все здесь. Густой сок потек по моему горлу, когда я откусила от него, обволакивая каждый дюйм моего рта своей сахарной эссенцией. Но пока я кусала раз за разом, проступило нечто новое. Нечто резкое.






