Никаких горелых
волос или жарящейся плоти — тех запахов, что преследовали меня в кошмарах столько, сколько я себя помнила.
Только лес, живой и равнодушный, занятый своими древними делами.
Что-то наросло поверх меня. Я почувствовала это еще до того, как увидела — мягкие усики обвились вокруг моих запястий и лодыжек, вплелись в волосы. Когда я наконец открыла глаза, то обнаружила, что окутана плющом; его бледно-зеленые и нежные лозы, его листья распускались на моей коже, словно маленькие ладошки, тянущиеся к солнцу. Они оплели и Генриха тоже, связывая нас вместе в кокон новой жизни, словно сам лес заявил на нас свои права.
Я повернула голову и увидела его рядом с собой; его лицо расслабилось во сне, став более умиротворенным, чем я когда-либо видела. Линии напряжения, всегда залегавшие в уголках его губ, исчезли. Складка между бровями разгладилась.
Он снова был похож на самого себя.
Лозы переплели наши пальцы, и я не стала отстраняться. Я лежала там в зелено-золотом свете, пробивающемся
сквозь кроны деревьев, и смотрела, как он дышит; каждый подъем и опускание его груди были благословением. Он был жив. Мы были живы. Это было по-настоящему.
Где-то над головой запела птица, звонко и беззаботно.
Я медленно села, и плющ отпустил меня с чем-то похожим на неохоту; лозы соскользнули с моей кожи и отступили в подлесок. Тело ныло, а мое платье — то, что от него осталось, — стояло колом от засохшей крови и пепла. Но под слоем грязи моя кожа была целой.
Я поднялась на дрожащих ногах и подошла к краю хребта, где лес обрывался. Внизу, в бледном свете раннего утра, раскинулась долина, а по склонам клубился туман.
А за долиной горел Бамберг.
Собора больше не было. Я видела то место, где он стоял —
теперь лишь почерневшая рана, из которой все еще поднимались густые столбы дыма, размазывая по рассвету серые и оранжевые мазки. Друденхаус обрушился внутрь себя, словно раздавленный рукой какого-то великана. Целые улицы лежали в руинах, дома превратились в обугленные остовы, дворец Епископа — в пустую оболочку, все еще мерцающую тлеющими углями.
Я должна была бы что-то почувствовать. Ужас или, возможно, скорбь по единственному дому, который я знала. Может быть, даже триумф.
Но я чувствовала лишь безмятежность. Огромное, тихое спокойствие, похожее на гладь озера после прошедшей бури.
Все закончилось. Наконец-то все закончилось.
— Катарина.
Я обернулась. Позади меня стоял Генрих, на его плечах все еще цеплялся плющ, а глаза были ясными, светлыми и всецело принадлежали ему. Он посмотрел на горящий город, затем снова на меня, и между
нами промелькнуло то, что не нуждалось в словах.
Он преодолел разделявшее нас расстояние и взял меня за руку. Его пальцы были теплыми, человеческими — настоящими.
— Что мы теперь будем делать? — спросила я.






