– Ну, потому что надо за базаром следить, – он затянулся, поиграл плечами. – Говорят, ляпнула она что-то очень грубое каким-то лихим ребятам. Ну, они её в тачку бросили и всю ночь катали. Она говорит, ничего не сделали, просто попугали, но все знают, что её по кругу пустили. Теперь бегает от старшаков, чтобы не заставили отрабатывать. Не до тебя ей.
Слова долго просачивались в голову, и когда до неё дошел смысл, Лера сначала почувствовала злорадство, будто что-то тёмное проснулось в ней. А потом вдруг она поняла до конца, одёрнула себя, и почувствовала жалость. Никто такого не заслуживает. Даже Лапина.
– Такие дела, – равнодушно пожал плечами Костя.
– А ты чего здесь? – выдавила она из себя.
– Да я тут мимо иногда прохожу. Всё увидеть тебя хотел, думал, может, хоть кассеты вернешь, пока не уехала. А вот увидел тебя и думаю: чёрт с ними. Оставь себе. Другие куплю.
– Куда уехала? – нахмурилась Лера.
– Ну... куда-нибудь, – пожал плечами Костя. – Обычно после такого стараются уехать. Тут-то чё ловить?
– Мне…
некуда, – пробормотала она.
– А ты куда шла? – вдруг выпалил он, словно осознав, что разговор пошёл не туда.
– Продукты кончились.
– Давай провожу.
Ей не хотелось идти с ним. Но та часть, что шевелилась в ней при виде дяди Миши, тут молчала. Костя был предателем, хотел воспользоваться ей, крутил ей как хотел. Но он не собирался причинять ей настоящий вред. Просто поступил как ублюдок. Ей даже хотелось размахнуться и врезать ему по лицу, чтобы стереть эту дурацкую ухмылку, но она бы не дотянулась. Она просто кивнула, и они пошли.
– Это хорошо, что ты с крыши не сиганула, – так же буднично сказал он.
– Почему?
– Да нахер надо, – он снова улыбнулся, словно понимал что-то.
Они дошли до ларька, а он будто почувствовав наконец, что ему не рады, не остановился, пошёл дальше, но кинул на последок через плечо: – Рад был видеть.
Она смотрела на его широкую спину, пока он не скрылся из виду.
– О, Лера! –
заулыбалась ей ларечница, как всегда курящая у задней двери. – Ты как, девочка? Дядя Миша мне этот никогда не нравился. Когда человек войну проходит, у него часто мозги набекрень. А правда, что он убил кого-то?
– Правда. Мне хлеба и макарон.
– Конечно, родная. Сейчас.
***
А потом её начали возить.
Чёрная Волга, УАЗик, другие машины. Снова кабинеты, снова допросы. Снова стук печатной машинки. Странные вопросы по кругу. Всё ещё дурно, но уже не так. Хотя бы никто не обвинял её. Хотя бы слушали и слышали. Новый следователь, молодой мужчина в очках, смотрел на неё серьезно и не улыбался, когда она запиналась.
В один из дней её поставили за стеклом. В большой комнате, напротив неё, были четверых мужчин и он. Её попросили показать пальцем. Она показала, и рука не дрогнула. Ей сказали, что он не увидит её. И он не увидел.






