ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Петербург второй половины XIX века, время Достоевского. Те же юноши-анархисты и революционеры, те же кабаки и трактиры, то же унижение бедностью и крайней нуждою. И такой же ужасающий произвол чиновно-полицейской машины. Мистика, «бомбисты», нежные души и слабые сердца в борьбе со злом. Приключения, едкое нравоописание поданы в тонкой оправе русской психологической прозы. Вкус автора и качество текста безукоризненны. Сумерки Антон Лаптев Петербург второй половины XIX века, время Достоевского. Те же юноши-анархисты и революционеры, те же кабаки и трактиры, то же унижение бедностью и крайней нуждою. И такой же ужасающий произвол чиновно-полицейской машины. Мистика, «бомбисты», нежные души и слабые сердца в борьбе со злом. Приключения, едкое нравоописание поданы в тонкой оправе русской психологической прозы. Вкус автора и качество текста безукоризненны. Антон Лаптев СУМЕРКИ Глава первая Маленькая станция, затерявшаяся где-то под Санкт-Петербургом, прямо на тракте, одиноко светила желтоватым огоньком мутных, затянутых инеем стекол оконец. Дикие набеги вьюги бесцельно разбивались о домишко станционного смотрителя, более похожего на крепкую избу крестьянина-общинника, нежели на пункт, в коем усталый путник может наскоро перекусить чем бог послал, покуда ямщик не сменит усталых лошадок на свежих. Происходила наша история в одна тысяча восемьсот шестьдесят четвертом году. Внутри станция выглядела, как и должно выглядеть станции. Она была просторна, в одну большую комнату, с небольшой

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

 — Потому как вы исключительная личность и к тому же послужить обществу бескорыстно желаете, то я открою вам секрет.

Серафим Колобродов достал из шкафа трубку, заботливо обернутую в плат, какой обычно носят замужние крестьянки, и, развернув его на столе, раскрыл перед изумленным Безбородко свернутую карту. Карта была старинная, с порванными углами и даже с какими-то начертаниями. На ней был изображен отрезок от Сибири вниз на юг до Средней Азии.

— Все дело в старых картах, — пояснил смотритель, любовно разглаживая поминутно желавшую свернуться обратно в трубу карту. — Эта вот, сделанная Иоганном Мейнцем из Дрездена в одна тысяча семьсот одиннадцатом году от Рождества Христова, указывает, что на сем месте есть море. — Колобродов уверенно ткнул пальцем в место, где, как помнил Иван из географии, находилась пустыня Гоби.

Безбородко пригляделся. Действительно, вместо пустыни на карте Иоганна Мейнца было изображено море, впадавшее в Тихий океан. Посреди моря возлежала на карте земля, проставленная множеством точек-островов. Посреди сего архипелага кто-то от руки свинцовым карандашом начертил жирный крестик.

— Здесь! — торжественно указал Колобродов, блестя глазами. — Здесь лежит затопленная Атлантида. Потомки ее, возглавляемые доблестным полководцем Чингисханом, покинули землю и заполонили Русь.

Иван с чрезвычайным вниманием и интересом оглядел указанное место.

— А крестик этот вы поставили? — задал он, казалось бы, безобидный вопрос.

Вопрос сей поверг станционного смотрителя в величайшее волнение. Запустив пальцы в бороду, Колобродов вскочил из-за стола и пробежался по комнате.

— Вот! — вскричал он. — Вот сразу чувствуется, что вы — исключительный человек, сударь! Задали в самую что ни на есть точку. Этот крестик мне сам дьявол поставил. Это его рука и его карандаш.

— Да как же такое возможно? — удивился Безбородко.

— А вот и возможно. Тут, знаете ли, много разных проезжает, по тракту-то. Да-с. — Смотритель вдруг совершенно успокоился и, сев за стол, налил себе новую чашку чаю. — Я раньше был просто станционным смотрителем, каких уж немного осталось после железной-то дороги. Народу обычно много ездит летом, когда ярмарки кругом. Зимой, как вот сейчас, почти никого и не бывает. И вот год назад сижу я один-одинешенек. Тоскливо так-то сидеть, сударь, чего уж там греха таить, крашу жизнь по русскому обычаю водочкой. А скука моя столь велика, потому как уж две недели кряду никто не проезжает и не с кем словом перемолвиться, что я стал подумывать о наложении рук. Вот такие дела. И только мне эта мысль в голову пришла, и даже стал я приглядывать место получше, чтоб, значит, повеситься, как вдруг слышу отдаленный звон бубенцов. Я аж встрепенулся. Спасибо, думаю, Господи, что не дал мне в грех войти.