ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Петербург второй половины XIX века, время Достоевского. Те же юноши-анархисты и революционеры, те же кабаки и трактиры, то же унижение бедностью и крайней нуждою. И такой же ужасающий произвол чиновно-полицейской машины. Мистика, «бомбисты», нежные души и слабые сердца в борьбе со злом. Приключения, едкое нравоописание поданы в тонкой оправе русской психологической прозы. Вкус автора и качество текста безукоризненны. Сумерки Антон Лаптев Петербург второй половины XIX века, время Достоевского. Те же юноши-анархисты и революционеры, те же кабаки и трактиры, то же унижение бедностью и крайней нуждою. И такой же ужасающий произвол чиновно-полицейской машины. Мистика, «бомбисты», нежные души и слабые сердца в борьбе со злом. Приключения, едкое нравоописание поданы в тонкой оправе русской психологической прозы. Вкус автора и качество текста безукоризненны. Антон Лаптев СУМЕРКИ Глава первая Маленькая станция, затерявшаяся где-то под Санкт-Петербургом, прямо на тракте, одиноко светила желтоватым огоньком мутных, затянутых инеем стекол оконец. Дикие набеги вьюги бесцельно разбивались о домишко станционного смотрителя, более похожего на крепкую избу крестьянина-общинника, нежели на пункт, в коем усталый путник может наскоро перекусить чем бог послал, покуда ямщик не сменит усталых лошадок на свежих. Происходила наша история в одна тысяча восемьсот шестьдесят четвертом году. Внутри станция выглядела, как и должно выглядеть станции. Она была просторна, в одну большую комнату, с небольшой

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Так как Софья все молчала, то флигель-адъютант, решив, что в этом присутствует доля согласия, взял из ее рук холсты, которые до этого генеральская дочь показывала Ломакину. Зная по опыту о собственной неотразимости, Лурье имел ярко выраженное нахальство, считая, что такому красавчику все дозволительно.

— А недурно, весьма, Софья Семеновна, недурно, — с видом знатока заметил он, оттягивая руку с холстом как можно далее и щуря глаз, словно заправский ценитель живописи.

— Что вы лжете! — неожиданно воскликнула Софья и, вырвав из рук блистательного флигель-адъютанта рисунки, выбежала вон из гостиной.

Лурье лишь мило заулыбался ей вслед.

— Дитя, чистое дитя, — сообщил он с суровым осуждением глядящим на него Ивану и художнику. — Кстати, сударь, я вас искал, — неожиданно сказал он, обращаясь к Безбородко, и, совершенно игнорируя присутствие стоящего рядом с товарищем Ломакина, взял его под руку и отвел к окну. — У меня имеется весьма секретное дело к вам.

— Что за секретное дело может иметься у вас ко мне? — надменно спросил Иван, будучи еще под впечатлением наглого поведения флигель-адъютанта в отношении Софьи.

— По поводу графа и генерала. Я имею к вам предложение. Это в интересах Гавриловых. — Тут Лурье покосился в сторону лежащего генерала, около которого хлопотали тетушка и купчиха.

— Слушаю вас, — забеспокоился Иван, сразу же отбросивший предыдущую надменность.

— Не здесь, сударь, не здесь. Давайте сей же час отправимся, тут недалеко, на Спасском переулке, имеется кофейня. Я уйду, а вы выходите через некоторое время после и идите прямо туда. Я буду вас в кофейне ждать. Только не стоит об нашей беседе никому говорить. — При этих словах флигель-адъютант нагло улыбнулся Ивану.

— Будьте покойны, — коротко ответил Безбородко, сильно поморщившись.

Флигель-адъютант тотчас подскочил к генералу, пожелал ему скорейшего выздоровления и, кивнув тетушке с купчихою, вышел с гордо поднятой головою. Ломакин подошел к Ивану, в нетерпении теребившему скатерть на столе.

— Что хотел от тебя этот надутый петух? — спросил он.

— Ничего. Мне, пожалуй, пора, ваше превосходительство, — откланялся Иван генералу и, избегая смотреть на внимательно следящего за ним товарища, вышел следом за Лурье.

Он прошел по Спасскому переулку, покуда не наткнулся на новую, только что открывшуюся кофейню. Уже подходя к самой кофейне, Иван несколько приостановил быстрый шаг свой, заглядевшись на сидевшую прямо напротив заведения ворону. Ворона сидела на ветке, едва удерживавшей ее прямо-таки огромное, доселе невиданное толстое тело. Никогда раньше не приходилось видеть Безбородко такой безобразно толстой птицы, которая, в свою очередь, не спускала глаз с идущего мимо нее молодого человека.