ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Петербург второй половины XIX века, время Достоевского. Те же юноши-анархисты и революционеры, те же кабаки и трактиры, то же унижение бедностью и крайней нуждою. И такой же ужасающий произвол чиновно-полицейской машины. Мистика, «бомбисты», нежные души и слабые сердца в борьбе со злом. Приключения, едкое нравоописание поданы в тонкой оправе русской психологической прозы. Вкус автора и качество текста безукоризненны. Сумерки Антон Лаптев Петербург второй половины XIX века, время Достоевского. Те же юноши-анархисты и революционеры, те же кабаки и трактиры, то же унижение бедностью и крайней нуждою. И такой же ужасающий произвол чиновно-полицейской машины. Мистика, «бомбисты», нежные души и слабые сердца в борьбе со злом. Приключения, едкое нравоописание поданы в тонкой оправе русской психологической прозы. Вкус автора и качество текста безукоризненны. Антон Лаптев СУМЕРКИ Глава первая Маленькая станция, затерявшаяся где-то под Санкт-Петербургом, прямо на тракте, одиноко светила желтоватым огоньком мутных, затянутых инеем стекол оконец. Дикие набеги вьюги бесцельно разбивались о домишко станционного смотрителя, более похожего на крепкую избу крестьянина-общинника, нежели на пункт, в коем усталый путник может наскоро перекусить чем бог послал, покуда ямщик не сменит усталых лошадок на свежих. Происходила наша история в одна тысяча восемьсот шестьдесят четвертом году. Внутри станция выглядела, как и должно выглядеть станции. Она была просторна, в одну большую комнату, с небольшой

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Едва Иван поравнялся с нею, как ворона раскрыла клюв и противно закаркала. Безбородко вздрогнул от неожиданности и совсем остановился. Страшное предчувствие овладело им.

«Ох, не к добру это карканье. Да и проклятая ворона очень уж необычна. Не надо бы мне туда ходить», — подумалось ему, но ноги сами привели Ивана ко входу в кофейню.

В зале еще пахло известкой, кофейня только открылась. Чистые столики и чистый светлый зал — вот почему Жорж Лурье выбрал это место, решил про себя Иван, входя в кофейню и окидывая взором немногочисленных посетителей, которые к тому же собирались уходить. Флигель-адъютант, сидевший в углу у окна, приветливо кивнул головою, приглашая к себе на беседу.

— Так что вы, милостивый государь, хотели мне сказать? — несколько бесцеремонно обратился к Лурье Безбородко, подсаживаясь и отсылая подоспевшего полового за чашкою кофе.

— Ах, какой, однако же, вы не светский, — усмехнулся флигель-адъютант, неторопливо потягивая напиток из маленькой, с наперсток, чашечки с нарисованными пастушками. — Так сразу и к делу приступать хотите. Что ж, извольте, сударь. Мне известна подноготная того дела, из-за коего ваш генерал с графом судится.

— Насколько мне известно, — перебил его Иван, — это ваш граф судится с моим генералом.

— Если вам будет угодно, — вновь неприятно и нагло усмехнулся Лурье, всем своим раскованно-равнодушным видом давая понять, что не считает принципиальным для себя спорить с Безбородко. — Кстати, у Григория Александровича уж и суд готов, да и судья — свой человек. Но это так, к слову, — заметил он. — У меня к вам дело, сударь. Вы ведь, кажется, выступаете доверенным лицом генерала? — уточнил флигель-адъютант, пытливо глядя на Ивана.

— Да.

— И в дом его уже давно вхожи? И с дочерью Гаврилова, Софьей Семеновной, дружны?

— Да, разумеется. А какое все это имеет отношение к делу? — спросил Иван.

— Самое непосредственное. Видите ли, сударь, — несколько замялся Лурье, но ровно столько, чтобы собраться с мыслями. — Видите ли, у меня имеется к Софье Семеновне интерес. Я, так сказать, влюблен в нее в некотором роде.

— И что же? — в замешательстве спросил Иван, так как более ничего не мог сказать из-за неожиданности поворота разговора.

— Как что? — изумился блистательный флигель-адъютант. — Софья Семеновна не отвечает мне взаимностью. И даже имеет нескромность говорить, что у нее имеется возлюбленный, и этот возлюбленный не я, а не кто иной, как ваш товарищ Ломакин. Что ж мне прикажете делать? Я ведь не только не властен над своим сердцем, но еще и имею некоторую гордость, — в сердцах заметил Лурье, но тут же замолк, потому что к столику важно прошествовал половой, неся на подносе кофе для Безбородко.