ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Петербург второй половины XIX века, время Достоевского. Те же юноши-анархисты и революционеры, те же кабаки и трактиры, то же унижение бедностью и крайней нуждою. И такой же ужасающий произвол чиновно-полицейской машины. Мистика, «бомбисты», нежные души и слабые сердца в борьбе со злом. Приключения, едкое нравоописание поданы в тонкой оправе русской психологической прозы. Вкус автора и качество текста безукоризненны. Сумерки Антон Лаптев Петербург второй половины XIX века, время Достоевского. Те же юноши-анархисты и революционеры, те же кабаки и трактиры, то же унижение бедностью и крайней нуждою. И такой же ужасающий произвол чиновно-полицейской машины. Мистика, «бомбисты», нежные души и слабые сердца в борьбе со злом. Приключения, едкое нравоописание поданы в тонкой оправе русской психологической прозы. Вкус автора и качество текста безукоризненны. Антон Лаптев СУМЕРКИ Глава первая Маленькая станция, затерявшаяся где-то под Санкт-Петербургом, прямо на тракте, одиноко светила желтоватым огоньком мутных, затянутых инеем стекол оконец. Дикие набеги вьюги бесцельно разбивались о домишко станционного смотрителя, более похожего на крепкую избу крестьянина-общинника, нежели на пункт, в коем усталый путник может наскоро перекусить чем бог послал, покуда ямщик не сменит усталых лошадок на свежих. Происходила наша история в одна тысяча восемьсот шестьдесят четвертом году. Внутри станция выглядела, как и должно выглядеть станции. Она была просторна, в одну большую комнату, с небольшой

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— И знаете, что не один, а два раза? И что все его жены были молодыми и здоровыми? И потом, после свадьбы, они умерли, не прожив в счастливом браке и трех лет? — забросал вопросами ошеломленного Мякишкина Ломакин. Он уже более не изображал нарочитой беспечности и был крайне встревожен. — Драчевский всех своих жен изводил, это доподлинно известный факт. Ну, возможно, одна бы сама по себе скончалась, такое бывает. Но уж потом вторая жена при таких же самых обстоятельствах тоже умерла. И вы отдаете такому человеку свою единственную дочь, ваше счастье и утешение?

Тревога Ломакина передалась Мякишкину, который нервно затеребил старенький сюртук, не зная, что и сказать.

— Что же вы молчите? — нетерпеливо спросил его Иван. — Вам решать, будет ли Лизонька жива или же выйдет за графа. Говорите же, говорите! — лихорадочно воскликнул он.

— А чего тут говорить! — твердым голосом сказал Мякишкин и решительно встал. — Едем к графу. Надо эту свадьбу отменять!

Он внезапно порывистым движением разлил по рюмкам остатки наливки и залпом выпил.

— Поехали!

Товарищи радостно переглянулись, внутренне поздравив себя с победой. Однако решительное настроение покинуло отставного поручика, едва он вышел вместе с молодыми людьми из теплой квартиры на улицу, где уже надвигались ранние сумерки и начинала гулять злая февральская метель. Пройдя до перекрестка, где сходились пять проспектов и улиц, словно лучи удивительной звезды, Мякишкин внезапно остановился и обратился к Ломакину:

— А может, оно того, как-нибудь обойдется, а? Уж больно жених для нашей Лизоньки хорош.

— Да вы что? Это же верная ее погибель! — вскричал подскочивший к отставному поручику Иван. — Граф-то ведь вампир!

— Господи, опять ты, Ванюша, за свое, — мелко перекрестился Мякишкин. — Нет, судари мои, Господь не выдаст — свинья не съест. Не стоит свадебку-то покамест разрушать. Григорий Александрович, может, и был ранее женат. И даже не раз, это уж такое дело. Однако Лизе с ним будет хорошо. Как-нибудь обойдется, — повторил он, старательно отводя глаза от пытливых и разочарованных взоров молодых людей. — А я вот лучше зайду в заведение, — неожиданно объявил Мякишкин и, коротко попрощавшись с Ломакиным и Безбородко, нырнул в стоявший прямо напротив низок, грязный кабак в подвале.

Товарищи только руками развели.

Глава одиннадцатая

Ломакин отправился провожать Ивана домой, тем более что ему надобно было зайти к Фирсанову, обещавшему вчера узнать что-нибудь о графе. Сумерки все сильнее и сильнее обволакивали город, метель кружилась уже нешуточная, нагоняя на Петербург множественные снеговые горы, мятущиеся по фиолетовому небу белыми мухами.