ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Петербург второй половины XIX века, время Достоевского. Те же юноши-анархисты и революционеры, те же кабаки и трактиры, то же унижение бедностью и крайней нуждою. И такой же ужасающий произвол чиновно-полицейской машины. Мистика, «бомбисты», нежные души и слабые сердца в борьбе со злом. Приключения, едкое нравоописание поданы в тонкой оправе русской психологической прозы. Вкус автора и качество текста безукоризненны. Сумерки Антон Лаптев Петербург второй половины XIX века, время Достоевского. Те же юноши-анархисты и революционеры, те же кабаки и трактиры, то же унижение бедностью и крайней нуждою. И такой же ужасающий произвол чиновно-полицейской машины. Мистика, «бомбисты», нежные души и слабые сердца в борьбе со злом. Приключения, едкое нравоописание поданы в тонкой оправе русской психологической прозы. Вкус автора и качество текста безукоризненны. Антон Лаптев СУМЕРКИ Глава первая Маленькая станция, затерявшаяся где-то под Санкт-Петербургом, прямо на тракте, одиноко светила желтоватым огоньком мутных, затянутых инеем стекол оконец. Дикие набеги вьюги бесцельно разбивались о домишко станционного смотрителя, более похожего на крепкую избу крестьянина-общинника, нежели на пункт, в коем усталый путник может наскоро перекусить чем бог послал, покуда ямщик не сменит усталых лошадок на свежих. Происходила наша история в одна тысяча восемьсот шестьдесят четвертом году. Внутри станция выглядела, как и должно выглядеть станции. Она была просторна, в одну большую комнату, с небольшой

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Ломакин тоже уселся, и сани резво покатили через мост по Сенной, благо дорогу крестьянину объяснять нужды не было, так как он прекрасно знал, где в столице торгуют, а уж на Пяти углах частенько бывал.

Не прошло и часу, как молодые люди раздевались в прихожей, оглядываемые настороженным внезапным визитом отставным поручиком Мякишкиным.

— Проходите, проходите, судари мои, — пригласил он их в комнаты. — Лизоньки-то и моей супруги покуда нету, так мы с вами без них посидим. — Тут отставной поручик лукаво подмигнул Ивану и Ломакину, препровождая их в гостиную и подходя к заветному буфету, стоявшему посреди комнаты у стены. — Как вы относитесь к наливке, судари мои?

Ломакин благожелательно кивнул головою, толкнув при этом ногою Ивана, порывавшегося сразу же выложить Мякишкину все, что удалось узнать относительно графа.

— Вот и славненько, вот и чудненько! — обрадовался отставной поручик и достал из буфета большой графин с некой темной жидкостью. — Моя половина хорошо наливки ставит. Вот мы сейчас и попробуем по маленькой.

Мякишкин разлил по рюмкам наливку и первым же выпил ее, осушив всю до самого дна.

— А хороша, — крякнул он, оправляя седые артиллерийские усы, сразу же слипшиеся от сладкой наливки, большим и указательным пальцами.

— Да, удивительно хороша, — заметил Ломакин, произведя на отставного поручика самое благоприятное впечатление.

— А вот мы тогда по второй! — тут же воскликнул Мякишкин, вновь наполняя рюмки наливкою.

Товарищи снова выпили, дабы не обижать старинного друга отца Безбородко, да и наливка оказалась весьма приятною на вкус.

— Ну, судари мои, с чем пожаловали? — спросил Мякишкин, окидывая гостей уже не тем настороженным взглядом, каким он встретил их в прихожей, а более ласковым и добрым.

— Да мы все по поводу свадьбы вашей дочери и графа, — как можно беспечнее сказал художник, в очередной раз толкая ногой все порывавшегося заговорить Ивана. — Лизавета-то ваша единственная дочь, не так ли? — неожиданно задал он вопрос отставному поручику.

— А как же! — воскликнул Мякишкин. — Единственная, кровинушка моя!

— Тогда тем более странно, — как бы в задумчивости произнес Ломакин. — Мне, ежели по правде сказать, совершенно непонятно ваше решение. Как же так возможно единственную дочь отдавать, когда за графом такие странности значатся? Не понимаю я вас, ей-богу, не понимаю. — Родион сокрушенно покачал головою, всем своим видом показывая страшную озабоченность и растерянность.

— Да что же такое, не томите же? — вскричал крайне удивленный и заинтригованный Мякишкин. — Что такого из странностей за Григорием Александровичем числится?

— А то, что он уже бывал женат ранее, вы знаете? — вставил Иван.

— Да, разумеется, — ответил отставной поручик.