— Мы, русские, вообще, так как ранее даже мыслей о свободах не имели, — продолжил Иван уже совершенно осевшим голосом, — не представляем себе, как это можно жить в России по-западному. И в этом не наша вина. Просто у нас своя судьба, свое предначертание. Ведь посмотри, на кого мы молимся? На кого сейчас молились все эти люди, что пришли с вечерней службы в соборе? Кому более всех свечек стоит? Пресвятой Богородице! Мы, русские, молимся не Богу, не сыну его, Господу нашему Иисусу Христу. Мы молимся Той, кто является заступницею и защитницею Руси испокон веку. Мы молимся Матери Бога! И в этом тоже наше отличие, наша судьба. Ну, довольно говорить, я что-то себя неловко чувствую, — заявил Иван, вставая и тут же падая на пол.
Ломакин сейчас же подскочил к так неожиданно упавшему товарищу. Глаза Ивана закатились, лицо было бледно, а руки холодны, как у мертвеца, хотя еще минуту назад он утирал большие капли пота с горячего лба. К столу подбежал давешний половой со стаканом воды и плеснул на молодого человека. Тот начал медленно приходить в себя.
Вокруг столпились посетители.
— Уж не припадок ли у него? — спросил кто-то.
— Может, холера?
— Это воспаление мозга, — авторитетно заявил какой-то толстый господин с большими усами. — Я за вашим собеседником уже давно наблюдаю, — сказал он, поворотясь к Ломакину. — Он очень много и разгоряченно говорил, к тому же его лихорадило, да и потом постоянно покрывался при этом, что не характерно, а тут взял и потерял сознание.
Ломакин подхватил пришедшего в себя после воды Ивана и вывел его из трактира. Благо до дому было идти пару шагов, так что молодые люди скоро добрались до квартиры тетушки Аглаи Ивановны.
— Господи, да что же это за напасти! — запричитала добрейшая тетушка Безбородко, когда художник ввалился в прихожую, таща на себе более похожего на куль, нежели на человека, Ивана. — Родечка, что же с ним?
— Устал он шибко, Аглая Ивановна, — уклончиво ответил Ломакин. — Однако не мешало бы послать за доктором.
Передав на руки подоспевшей Дуне молодого человека, Ломакин поспешно ретировался. Он вышел из подъезда и огляделся вокруг. Кругом не было ни души. Только метель все сильнее и сильнее заметала, нагоняя несметные толпы снежинок, более походивших уже не на мух, а на бабочек, только с удивительно болезненными жалами, колющими беспрестанно щеки и нос художника. Ломакин поднял ворот армяка и припустил к себе на чердак. По дороге, переходя через мост, он принужден был посторониться, пропуская возок с ямщиком и сидевшей внутри какой-то дамой, которая упряталась поглубже, дабы молодой человек не рассмотрел ее лица. Но Ломакину было не до рассматриваний, так как противная метель уже совершенно заметала его лицо.






