ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Петербург второй половины XIX века, время Достоевского. Те же юноши-анархисты и революционеры, те же кабаки и трактиры, то же унижение бедностью и крайней нуждою. И такой же ужасающий произвол чиновно-полицейской машины. Мистика, «бомбисты», нежные души и слабые сердца в борьбе со злом. Приключения, едкое нравоописание поданы в тонкой оправе русской психологической прозы. Вкус автора и качество текста безукоризненны. Сумерки Антон Лаптев Петербург второй половины XIX века, время Достоевского. Те же юноши-анархисты и революционеры, те же кабаки и трактиры, то же унижение бедностью и крайней нуждою. И такой же ужасающий произвол чиновно-полицейской машины. Мистика, «бомбисты», нежные души и слабые сердца в борьбе со злом. Приключения, едкое нравоописание поданы в тонкой оправе русской психологической прозы. Вкус автора и качество текста безукоризненны. Антон Лаптев СУМЕРКИ Глава первая Маленькая станция, затерявшаяся где-то под Санкт-Петербургом, прямо на тракте, одиноко светила желтоватым огоньком мутных, затянутых инеем стекол оконец. Дикие набеги вьюги бесцельно разбивались о домишко станционного смотрителя, более похожего на крепкую избу крестьянина-общинника, нежели на пункт, в коем усталый путник может наскоро перекусить чем бог послал, покуда ямщик не сменит усталых лошадок на свежих. Происходила наша история в одна тысяча восемьсот шестьдесят четвертом году. Внутри станция выглядела, как и должно выглядеть станции. Она была просторна, в одну большую комнату, с небольшой

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

 — Это сколько же сил надобно было потратить! И ты думал спасти меня, рассказав все новости и все секреты? Ведь для этого же ты приходил ко мне сегодня?

Лизонька пытливо посмотрела в мокрые от слез глаза Ивана и сама тихонько заплакала.

— Знай же, Ванечка, что я люблю тебя сильно-сильно. И всегда только ты будешь в сердечке моем сидеть, и никто более. Но графа я тоже люблю. И это не та любовь, кою я к тебе испытываю, — тут же заверила Лиза поэта. — Это страсть. Знаешь ли ты, какую я к нему страсть чувствую? Вот вроде бы ничего, особенно когда нету его рядом, а как войдет он, как посмотрит на меня своими черными глазами, как погладит рукою черную свою бородку, так я тут же прямо сгораю, — призналась она. — А что до наследства, так Григорий же Александрович его и устроил, чтобы я получила, но только в том случае, если выйду за него замуж.

Безбородко сильно затряс головою.

— Лизонька, что же такое говоришь? Ведь это же ужасно! Ты знаешь, каков граф? Это зверь! И ты испытываешь страсть к зверю! Это же ужасно, Лизонька! — вскричал он.

Девушка совершенно потупилась, а затем тихим, дрожащим от волнения голосом произнесла:

— Видно, такова моя доля, Ванечка. И пускай их сиятельство со мною потом, после свадьбы, все, что им вздумается, делают, я согласна. Он уже сейчас меня, как собачку, к себе свистом подзывает. Бывало, гуляем с ним на Марсовом поле, и Григорий Александрович несколько отстанет, а потом остановился и свистит. Это значит, он меня подзывает.

Иван, не в силах слышать подобные признания, откинулся на подушку и заплакал. Лизонька подошла к нему и, достав платочек, обмакнула его в уголки глаз поэта. Потом осторожно нагнулась и нежно поцеловала Ивана в горячий лоб.

— Господи, Ванечка, почему все так получилось? — спросила она чуть слышным голосом. — Ах, ладно, все, теперь уж ничего не изменить. Прощай же, Ванечка, прощай, миленький мой.

— Постой! — вскричал Безбородко, останавливая уже направившуюся к двери Лизавету. — У меня для тебя подарок имеется.

Он порылся на столе между книг и вытащил небольшую тетрадку, старательно переплетенную и подшитую еще множеством дополнительных листов.

— Это тебе. Стихи. Я для тебя их писал. Думал, на свадьбу подарю. Вот и подарил. На свадьбу, — усмехнулся Иван, подавая Лизоньке заветную тетрадь со стихами.

Та бережно взяла подарок и прижала его к груди.

— Спасибо, — сказала Лиза, после чего спешно покинула бывшего жениха.

Иван вновь откинулся на подушку и тихо заплакал.

— Господи, почто же я так страдаю?

Глава двенадцатая

Всю ночь Иван метался по сбившейся постели, находясь в крайнем бреду.