Советская власть делает все, чтобы женщина самостоятельно вела свою пролетарскую работу», — Ольга сложила газету, спрятала в портфель, сказала: — Читала я, бабы, отрывки из речи товарища Ленина, — и замолчала, сидя с открытым ртом и как будто не понимая, где она и кто это вокруг нее.
Потом они все вместе ушли.
Вернулась она на рассвете. Мария не спала, ожидая ее. Сгорбившись, Ольга присела к столу, взяла кусок хлеба, не глядя на Марию, проговорила грубым голосом:
— На пекарню заведующей ставят. В тесто мел да глину мешают. Вот где контра!.. Меня за полпуда муки не купишь! Не продажная! Мне и золотых гор не нужно!
Слезы текли у нее по щекам. Не замечая их, Ольга рвала зубами корку.
— А что, если я вместо Степана буду ходить? — спросила Мария, когда Дорожников снова пришел к ним и ожидал Ольгу.
Тот не выказал удивления:
— Ходи… Чуднáя ж ты, милая…
Его тон оскорбил Марию.
— Я серьезно вам. И если я так говорю, значит, на все решилась уже.
— Оба мы с тобой люди серьезные, — ответил Дорожников. — Но ведь ты ж, например, в родной город придешь и сразу — к тюрьме. Это и понятно. И я так бы сделал. А тут тебя и возьмут, — он взглянул в сухие глаза Марии и спросил: — И когда же ты хочешь идти?
— Хоть когда… Когда надо, тогда и пойду.
— Надо-то надо, — Дорожников что-то обдумывал. — Казаки сейчас к Царицыну рвутся. Продержаться хотят, пока англичане да французы на помощь вместо германцев придут… Ты думаешь, я никого не терял?.. Эх ты! Все ли обдумала? На очень трудное дело идешь!
— Когда? — спросила Мария.
— В конце января, в феврале.
— Так долго!
— Если о деле думать, раньше нельзя.
— Проверить хотите?
Дорожников кивнул, соглашаясь:
— Что ж? И это никогда не мешает. Дело ведь наше серьезное.
Недели эти промелькнули незаметно. Мария с утра шла на пекарню и оставалась там до глубокой ночи. Работа была отчаянная, уставали до того, что и она, и Ольга, вернувшись домой, не снимая полушубков, валились на койки. Особенно тяжело было первое время. Всюду крали, портили замесы, то и дело слышалось:
— Комиссарша проклятая…
Пекарня зависела от водовозов, от грузчиков, от железной дороги, от дровяных подрядчиков. И потому, что на фронт ушло более половины всех членов партии, в учреждениях почти всюду сидели чиновники, которые ничего не хотели делать «даром», то есть без взяток, и надо было каждый день устраивать очные ставки, грозить военно-полевым судом. Однажды Ольга сама вела под наганом старенького седенького железнодорожника, переадресовавшего три вагона с мукой и чьи-то неизвестные руки. Было это днем, и толпа сопровождала их. Какие-то бабы с воплями рвали Ольгу за подол тулупа, плевали в нее, замахивались.
Зима шла голодная. Тиф валил людей. Пекарей донимали боли в суставах, к вечеру ноги наливались, как бревна.






