Богатая, невероятно плодородная зелень, мыслящая в таком масштабе и так, как не должно было бы постичь ни одно существо из плоти и крови, и все же он это сделал. Последним было всепоглощающее тепло, удушающее, успокаивающее и более близко знакомое, чем два других.
Смирение — не спасение, настаивал разум Кранга. Это хорошо известный факт. Я знаю это. Я существую это каждое мгновение.
Для каждого дерева есть семя, объявленный общепланетарным лесом, который был сознанием Срединного мира. В каждом семени есть что-то, что пробуждает жизнь. Вода. Солнечный свет. Что-то. Триггер. Флинкс.
Мы будем там, провозгласил третий компонент треугольника. Мы всегда будем с вами, как всегда были, даже когда ваш вид не мог этого ясно видеть.
Вы не можете умереть. Так настаивал искусственный интеллект древнего оружия Тар-Айым.
Вам не дадут умереть. Так говорило зеленое сознание, опоясавшее и охватившее весь земной шар, известный как Срединный мир.
Вы познаете смерть, как и все живые существа, но не сейчас. Так заключило коллективное сознание, обитавшее в мире под названием Кашалот.
Очнувшись, Флинкс обнаружил, что лежит на палубе скиммера. Его голова была по-прежнему цела и надежно прикреплена к шее. Высвободившись из-под одеяла, Пип пробралась, чтобы лечь наполовину на его грудь, наполовину без него. Благодаря передовым лекарствам, которые он нашел в жилище Анайяби, на раненом крыле, которое он лечил, уже появились признаки вязания. Он сел, потирая затылок, затем прижал костяшки пальцев к глазам. Зрительный пурпур вспыхнул перед его зрачками, его личным сиянием. Вокруг него тихо гудел скиммер, выполняя свою работу, возвращаясь домой на автопилоте, обратно в Тлоссен. Сквозь купол из плексаллового сплава было мало что видно. Теперь снаружи была ночь и тьма, но не такая лишенная света и субстанции, как тьма, с которой он должен был столкнуться.
Инопланетная машина подумала, что он должен это сделать. Зеленый мировой разум настоял на том, чтобы он сделал это. Объединенное сознание, тесно связанное с ним, благоговейно желало, чтобы он сделал это. Все это соответствовало образу его жизни.
Казалось, даже его смерть не должна была быть его собственной.
Машина, зеленая, безмятежная, размышлял он. Ясность.
Ясность. Целая галактика потенциала, если не буквального. Он вздохнул. Это не имело значения. Треугольник его мыслей не давал ему умереть. Трехствольное оружие с неизвестными возможностями не откажется от своего спускового крючка. Он будет жить. Он будет продолжать не столько потому, что так хочет он, сколько потому, что этого хотят другие. Его смерть не была его собственной смертью, как, по-видимому, и его жизнью. Нравится вам это или нет, но он был неотъемлемой частью чего-то большего, чем он сам, гораздо большего.






