Вот и мы с Лелей теперь общались на равных, хоть она и продолжала обращаться ко мне на "вы".
– Держу пари, я тут не причем. Скажи лучше спасибо висельникам. Это они тебя надоумили, не так ли? Висельники, и, как следствие, нарушенное пищеварение. – усмехнулся я.
– Нет. Трупов я не боюсь. Больше. И за это вам, кстати говоря, отдельное спасибо. Ну а вы? По прежнему руководите расследованием?
– Меня, хоть и отправили в отставку, но, можешь быть уверена, что из интернета о ходе этого дела тебе по-прежнему удастся узнать намного больше, чем от любого сотрудника.
– Ясно-понятно. – вбросила Лёля и, удивительно, но меня от этого даже не передернуло. – А в отставку за что?
Мне вспомнилась причина моей отставки, и, впервые в жизни решив, что это, наверное, не самая застольная тема, я почесался собакой, и уклонился:
– Долгая история. Расскажи лучше, чем
ты
теперь занимаешься. Готов поспорить, это куда интереснее.
– Рисую.
– Рисуешь? То есть?
– То есть, рисую. Пишу картины.
– А что… Я бы не отказался от портрета, пока деньги водятся. Сколько ты за них берешь?
– Мои работы не продаются.
– Не продаются? Чем же ты зарабатываешь?
– Долгая история, – заговорчески улыбнулась она, делая очередной глоток из заляпанного бокала. – Хотя, раз уж вы теперь в отставке… Вы секреты хранить умеете?
– Допустим.
– Нет, не допустим. Умеете?
– Допустим, умею.
– Нет, так не пойдет. Если хотите секрет – поклянитесь.
Я пожал плечами.
– Хорошо. Клянусь.
– Хорошо, – она улыбнулась: веснушки у нее на щеках, которые были уже совсем не те злокачественные бледные пятна, что раньше, поползли вверх. – Тогда идемте, тут недалеко.
Едва я успел захватить пальто, Лёля взяла меня за руку и потащила за собой в улицу.
Идти было действительно недалеко. Намного сложнее дело обстояло с тем, чтобы подняться на последний этаж с велосипедом в руках. Лёля жила в маленькой студии с видом на церковь. Все помещение было заставлено полотнами, так что при движении нужно было обязательно смотреть под ноги. Комната, очевидно, совсем не проветривалась. Сильно пахло красками, растворителями и табаком. Всюду стояли полупустые кружки и импровизированные пепельницы из консервных банок и мелкой посуды. Лёля суетилась у раковины, как будто не замечая меня. На одной из ее картин, мне почудилось знакомое лицо, и я никак не мог вспомнить, где мог видеть этого человека. По спине побежали мурашки. Присмотревшись, я понял, что все картины в квартире были портретами висельников в петле. Тех самых висельников. Моих висельников.
– Впечатляет, – отозвался я, так чтобы бы в той части квартиры, которая условно считалась кухней, меня было хорошо слышно.
Лёля принесла две чашки зеленого чаю, и одну отдала мне.






