Большинство автобусов так и оставались стоять в автобусных парках, снизились тиражи журналов и книг, и увеличились втрое интервалы поездов метро, так что я обзавелся парой кроссовок, чтоб было удобнее ходить пешком, и уже бессчетное количество дней не выезжал за пределы садового.
Кóльца на теле столицы, как на срезе деревьев, обозначали ее возраст, и находиться в пределах кольцá, когда-то ознаменовавшего совершеннолетие древнего города, было намного приятнее и безопаснее всего остального. Выжившие жители бывшего мегаполиса травили байки, будто бы на отшибе уже совсем никого не осталось, а по улицам ходят лесные звери, которых приходится отстреливать ппс-никам, из соображений безопасности, не выходя из патрульных машин. Все прочие комнаты в моей коммунальной квартире, по понятным причинам, освободились и, как только полицейские сняли пломбы с дверей, Лёля сразу же перебралась ко мне. Мой спичечный коробок заняли под мастерскую, туда же переселили все ее полотна, которых насчиталось чуть больше ста штук, а сами жили во всех оставшихся четырех комнатах, тайком от хозяев, которых, впрочем, уже давно не было видно. На одной из картин была изображена и моя мама, в отличие от сектантов, покончившая с собой в одиночестве, с фотографией отца в форме в нагрудном кармане, так что мне хотелось верить, что у нее на это были
свои
причины, не имеющие ничего общего с философией профессора Покровского. Я сам попросил нарисовать ее.
По ночам на улицу выходить было просто опасно. В атмосфере всеобщей паники и подозрительности, люди не доверяли друг другу, а общественные отношения, некогда охраняемые уголовным законом, которому я когда-то служил, обесценились, и сводились теперь к блеклым функциональным связям, а́ la продавец-покупатель. Все это закономерно рождало спрос на
новые
самоубийства. Казалось, что среди живых был всего лишь один вменяемый человек, сохранивший желание жить, и делающий это умышленно, а не в силу привычки. Этим человеком была моя Лёля.
Мы жили на то, что удавалось достать из карманов самоубийц. Хотя у некоторых находились даже золотые украшения, а золото и теперь было в цене, нельзя сказать, что мы жили в достатке. Как раз наоборот, это было куда больше похоже на беспросветную нищету, но того, что по-настоящему важно нам хватало с избытком.
Каждое утро, экономя воду, мы мылись голодные в одном душе, и рисовали на запотевшем зеркале каждый свою половину сердца. На завтрак она рассыпала себе дорожку средства для похудения, и уходила делать свое грязное дело, а я оставался. Она почти никогда не брала меня с собой, ссылаясь на то, что личную жизнь и работу лучше держать подальше друг от друга. Я не возражал, и даже, в какой-то степени считал, что она права.






