Она молча уходит по своим делам. Пускай.
У барной стойки две пьяные разукрашенные малолетки на пирсинге, в коротких юбках и колготках в сетку, накачанные чем-то, превращающим зрачки в двоеточья. Говорю:
– Дарова, девчонки.
– Салют.
По хозяйски облокачиваюсь на стойку со своим пивом.
– Ну и жопа с этими самоубийцами, верно?
– В каком это смысле?
– В смысле "в каком смысле"? Люди дохнут как суки…
Одна пожимает плечами. Другая как-то недобро на меня пялится.
– Ну и что с того?
– А твоя подружка со всеми такая вежливая или только со мной?
Со спины появляется вышибала. Здоровый кавказец. Я его здесь впервые вижу.
– Так, ну что тут у нас, девушки? Докапывается?
– Да не, старичок, все путем. – говорю я, но он разговаривает с ними, а не со мной. Особенно с той, злобной сукой. Она кивает.
– Слышь, еще раз рядом с ними увижу – буш на улице праздновать. Усёк?
Я молча киваю, беру пиво и отчаливаю.
– Душнила какой-то… – говорит злобная сука своей подружке. Та безразлично пожимает плечами.
Спустя три или четыре пива, отправляюсь в туалет по большому. В кабинке меня ожидает киндер-сюрприз – те самые малолетки. Жадно глотают воздух, взявшись за руки в одной эшафотной петле. Одна из них дьявольски похожа на Лёлю. Злостно выпинываю обеих из кабинки и передаю знакомому бармену. Хуй вам, а не ритуальные самоубийства в моем возлюбленном храме жизни. Сажусь на толчок в позе мыслителя, и действительно задумываюсь. А что, если Лёля таки нашла нового кандидата на роль гребанного Адама. Чем дольше думаю, тем паршивее становится. Иисусе, как же я до этого докатился. Ведь я должен был стать отцом. Должен был раскрыть это блядское дело. Плачу как баба в зассатой общественной сральне в компании последних отбросов рода человеческого, в то время, как все образцовые члены ебучего общества уже давно вознеслись на блядское небо. Очень кстати вспоминаю про, без дела болтающуюся у самого потолка, самодельную виселицу из кожаного ремешка. Поднимаюсь на обоссанный ободок унитаза, и, по ходу дела, с меня окончательно спадают штаны. Насрать. Всхлипываю и вытираю лицо рукавом. Просовываю голову в петлю, но не успеваю даже подумать о том, чтобы нацарапать предсмертную кляксу на дверях туалета, потому что поскальзываюсь, и ремень стягивается вокруг шеи, как сраный питон Каа. В туалете итак прилично пованивало, так что трудно было дышать, а тут еще и это. Бляшка ремня поддерживает подбородок, так что я нихера не вижу, что там творится внизу. На лбу вздуваются вены. Ощупью пытаюсь вернуться на ободок унитаза, но ребристая подошва ботинок, как назло, наглотавшаяся снега в курилке, только скользит по щедро обоссанному стульчаку, и я раскачиваюсь взад-вперед. Вдобавок в открытый рот залетает муха и окончательно блокирует дыхание.






