Робин бесполезно возился с замком, затем, задыхаясь, перелез через узкую щель между шипами. Пройдя несколько футов по саду, он понял, что не знает, как выглядит береза.
Он отступил назад и огляделся, чувствуя себя довольно глупо. И тут его внимание привлекло белое пятно — бледное дерево, окруженное кустами шелковицы, подстриженными так, что они слегка изгибались вверх, словно в знак обожания. Из ствола белого дерева торчал шишак; в лунном свете он выглядел как лысая голова. Хрустальный шар.
Хорошая догадка, подумал Робин.
Он вспомнил своего брата в развевающемся вороньем плаще, проводящего пальцами по бледному дереву при свете луны. Гриффин любил театральные представления.
Он с удивлением отметил, что в груди у него все горячее. Долгая, отрезвляющая прогулка не умерила его гнев. Он все еще был готов закричать. Неужели ужин с отцом так его разозлил? Неужели это и есть то праведное негодование, о котором говорил Гриффин? Но то, что он чувствовал, было не так просто, как революционное пламя. То, что он чувствовал в своем сердце, было не столько убежденностью, сколько сомнением, негодованием и глубокой растерянностью.
Он ненавидел это место. Он любил его. Он возмущался тем, как оно относилось к нему. Он все еще хотел быть его частью — потому что это было так приятно, говорить с его профессорами как с равными себе интеллектуалами, участвовать в большой игре.
Одна неприятная мысль закралась в его голову — это потому, что ты обиженный маленький мальчик, и ты хотел бы, чтобы они уделяли тебе больше внимания — но он отогнал ее. Конечно, он не мог быть таким мелочным; конечно, он не просто набросился на отца, потому что почувствовал себя отвергнутым.
Он видел и слышал достаточно. Он знал, чем был Вавилон в своей основе, и знал достаточно, чтобы доверять своему чутью.
Он провел пальцем по дереву. Ногти не годились. Идеальным вариантом был бы нож, но он никогда не носил его с собой. Наконец, он достал из кармана авторучку и надавил кончиком на ручку. Дерево поддалось. Он несколько раз сильно поцарапал, чтобы сделать крест видимым — пальцы болели, перо было безвозвратно испорчено, — но наконец он оставил свой след.
Глава седьмая
Quot linguas quis callet, tot homines valet.
Чем больше языков вы знаете, тем больше мужчин вы стоите.
КАРЛ V
В следующий понедельник Робин вернулся в свою комнату после занятий и обнаружил под подоконником листок бумаги. Он схватил его. С замиранием сердца он закрыл дверь и сел на пол, вглядываясь в судорожный почерк Гриффина.
Записка была на китайском языке. Робин прочитал ее дважды, потом задом наперед, потом снова наперёд, недоумевая.






