Жилье-то она построила, правда, не в Липецке, а в Майами, и не для семей, а для себя. Она уже приготовилась сбежать, перевела за границу все деньги, отправила в Америку любовника, чтобы тот приготовил встречу, а сама по дороге задержалась в Греции и на свою беду (или на счастье?) заглянула сюда. Да так и осталась. И уже почти двадцать лет замаливает грехи.
Поделилась Нина и своей историей. Точнее, историей своего отца. Тот бежал из Грузии, опасаясь народного сванского обычая – кровной мести. Сначала обосновался в Москве, но потом решил перебраться в Европу. Прослышав, что есть где-то у берегов Греции островок с грузинским населением, прибыл сюда. И тут выяснилось малоприятное обстоятельство. Те, кого греки считали грузинами, оказались на самом деле абхазами. А сваны участвовали в абхазской войне на стороне грузин. Отец пожил тут какое-то время, но чувствовал себя неуютно. Попросил игуменью, чтобы та приняла его дочь в монастырь на месяц-другой. А сам с сыновьями отправился в Испанию. С тех пор о нем ничего не слышно. Давно ли это было? Лет десять. Или двенадцать. Или пятнадцать. Нина не следила за календарем. Ее жизнь измерялась закатами и рассветами, а не месяцами или годами.
Из своего рассказа она сделала неожиданный вывод:
– Вам, русским, хорошо, – сказала она. – Вы все русские, хоть из Москвы, хоть откуда. А грузины все разные, и все друг с другом не в ладах. А я даже не знаю, кто я. Отец – сван. Мама – мегрелка по своему отцу, а по своей маме – гурийка. А у отца мама из Картли. А я тогда – кто? Тебе хорошо. Ты русская.
– У меня отец белорус и украинец по матери, – ответила Катя. – А мама – родом из Ирана. И у всех русских, если поискать, найдется родня разных национальностей. Это глупо, делиться по нациям, когда все нации давно перемешались. Раньше было легче. Все считались советскими. Или вот как в Турции – все считаются турками.
– Если бы был у всех один начальник, никто не стал бы делиться по нациям, – сказала Нина.
Они еще не раз возвращались к разговорам о прошлом своих родителей. Это было проще, чем говорить о себе или размышлять о будущем. Потому что никакого будущего в монастыре нет. Есть только восходы и закаты.
Катя и сама потеряла счет времени. И, когда на остров приехала Даша, ей показалось, что они не виделись всего неделю.
– Тебя не узнать, – изумилась сестра. – Как будто прошло не четыре месяца, а четыре года!
– Я постарела? – равнодушно спросила Катя.
– Повзрослела. Но выглядишь прекрасно. Этот климат тебе на пользу.
Даша нашла ее на дальнем краю сада, где Катя рыла ямы для осенних посадок. Сестры уселись на траву в тени высокого орехового дерева. Катя сняла платок, распустив волосы, и вытерла мокрый лоб. Она работала здесь с самого утра, сразу после службы.






